Книга Дочь Иезавели, страница 51 – Уильям Уилки Коллинз

С рассветом стало ясно, что болезнь прогрессирует. Больной все больше слабел, лицо осунулось, а приступы нервной дрожи участились. Будь, что будет, решил я, но, когда приедет доктор Дорман, придется рассказать, что, помимо хозяев и слуг, в доме был еще один человек, тайно проникший в спальню мистера Келлера.

После бессонной ночи и тревожных мыслей я был так измучен, что это бросалось в глаза. Добрый мистер Энгельман поспешил занять мое место, а меня отправил спать. Я лег на кровать, оставив дверь приоткрытой, чтобы услышать шаги доктора и поговорить с ним без свидетелей после того, как он осмотрит больного.

Будь я лет на двадцать старше, мне бы это удалось. Но в молодости сон – необходимость, в него мгновенно проваливаешься, повинуясь милосердному закону природы. Помнится, почувствовав, что глаза мои слипаются, я вскочил с кровати и стал ходить по комнате, чтобы отогнать сон, затем усталость взяла свое, я снова лег – и тут мой мозг полностью отключился. Когда я проснулся и посмотрел на часы, оказалось, что я проспал целых шесть часов!

За это время всякое могло произойти, и я в смущении, стыдясь самого себя, торопливо подошел к двери спальни мистера Келлера и тихонько постучал.

Мне ответил женский голос: «Войдите!»

Я придержал руку – голос был знаком. Минуту я сомневался, не сплю ли я или двинулся рассудком. Но голос повторил приглашение, и я вошел в комнату.

Она сидела у постели больного и спокойно улыбалась, приложив палец к губам. Это была мадам Фонтен, и я видел ее так же четко, как знакомые предметы в комнате и неподвижную фигуру на кровати!

– Говорите тихо, – предупредила она. – У него легкий сон, его нельзя тревожить.

Я подошел ближе и посмотрел на больного. Легкий румянец окрасил его щеки, на лбу проступил пот. Руки мирно лежали на одеяле, он спал сном ребенка. Я обернулся к мадам Фонтен.

Вдова снова улыбнулась – мое крайнее изумление ее позабавило.

– Он теперь под моим присмотром, Дэвид, – сказала она, с нежностью глядя на больного. – Спускайтесь вниз, к мистеру Энгельману. Здесь нельзя говорить.

Она утерла пот со лба больного, пощупала пульс и откинулась в кресле, не спуская с него глаз. Именно о такой идеальной сиделке с тонкими чувствами и нежными руками говорил доктор Дорман в нашу последнюю встречу. Посторонний человек, заглянувший в этот момент в комнату, непременно сказал бы: «Какая трогательная картина! Какая преданная жена!»

– Выпейте бокал маркобруннера^[7], Дэвид, и съешьте кусок пирога с дичью, а потом я расскажу вам, скольким мы обязаны этому сидящему наверху ангелу. Пейте вино, мой мальчик – вы бледны как смерть!

С этими словами мистер Энгельман закурил трубку и молча ждал, пока хорошая еда и отличное вино не привели меня в чувство.

– А теперь перенеситесь мысленно во вчерашний вечер, – начал он. – Помните, я вышел, чтобы глотнуть свежего воздуха? Догадайтесь, куда я пошел.

Сомнений не было – он пошел к мадам Фонтен. Так я и сказал.

– Ты прав, Дэвид. Я обещал навестить ее с утра, но болезнь несчастного Келлера этому помешала. Мадам Фонтен прислала мне записку, спрашивая, не случилось ли какого-нибудь несчастья, ведь я никогда прежде не нарушал обещания. Я направился к ней, чтобы лично ответить на записку. Она опечалилась, услышав о болезни мистера Келлера, и стала подробно расспрашивать о его состоянии и о симптомах этой неизвестной заразы. Когда я их назвал, мадам Фонтен страшно разволновалась, что меня удивило. «А доктор догадывается, что с ним?» – спросила она. Я ответил, что один из докторов в полном недоумении, а второй признался, что эта болезнь ему неизвестна. Она в отчаянии всплеснула руками: «О, если б мой муж был жив!» Я, естественно, спросил, что она имеет в виду. Как бы мне хотелось, Дэвид, передать ее чарующий слог. Суть ее ответа сводилась к следующему. Кто-то из университетского окружения ее мужа в Вюрцбурге заболел, и болезнь имела те же самые симптомы. Врачи терялись в догадках, ничего не понимая. Один доктор Фонтен во всем разобрался. Он сам изготовил лекарство и вместе с женой выхаживал больного. Эту фантастическую историю до сих пор помнят в университете.