Книга Человек, который не боялся, страница 4 – Джон Диксон Карр

– А-а… – Наш рассказчик, допив с довольно зловещим видом свой джин, резко опустил пустой стакан на стойку бара. – Тут вся и загадка, если кто-нибудь здесь удосужится прислушаться к моему рассказу. Абсолютно вменяемый человек учинил такое. Зачем? Почему? Вот вопрос.

Слова его не только заставили нас посерьезнеть, но и порядком заинтриговали.

– Абсурд, – пробормотал художественный критик.

– Не абсурд, а совершенная правда. Мало того, состояние дыры в балке, из которой вырвался крюк, доказывает (и коронер констатировал это на дознании), что дворецкий весьма основательно покачался, прежде чем люстра упала.

– Но почему?

– Вот и я то же самое хотел бы спросить.

– В любом случае, – проговорил романист, – это ведь мало имеет касательства к нашему спору. Где ваше привидение? Разве доказывает его наличие в доме тот факт, что старый дворецкий зачем-то подпрыгивает на стуле и раскачивается на люстре?

Рассказчик резко выпрямился.

– Видите ли, так уж вышло, что я знаю, – провозгласил он с ударением на последнем слове. – В Лонгвуд-хаусе есть привидение. Мне хорошо знаком человек, который провел там несколько ночей и… сам убедился.

– Кто он?

– Мой отец.

Повисла неловкая тишина. Затем кто-то смущенно закашлялся. Вежливость не позволила никому из нас сказать юноше напрямую, что его старик – враль.

– Ваш отец видел в Лонгвуд-хаусе привидение?

– Нет, но там на него прыгнул стул.

– Что-о?

– Чертов здоровенный деревянный стул, – завопил наш рассказчик, раскинув руки с переплетением тонких вен, словно показывал размеры некого предмета. – Из тех, которыми пользовались в прежние времена. Он прыгнул на моего отца.

Ловя на себе наши скептические взгляды, парень почти срывался на визг:

– Я знаю, что это правда! Отец сам мне рассказывал! Вам, полагаю, по-прежнему смешно? Но вот самим бы вам как пришлось, если бы чертов здоровый стул, стоявший вплотную к стене, вдруг на вас прыгнул?

– Защищался бы до последней капли крови, – сказал художник, рисующий черно-белые карикатуры. – Или поискал бы веревки, которыми стул приводили в движение. Но я уже сыт по горло этой историей. Выпустите-ка меня отсюда.

– Там не было никаких веревок! – прокричал ему вслед наш рассказчик. – И происходило все при зажженном свете! Мой отец…

– Тише-тише, успокойтесь. Что вы там пьете?

– Розовый джин, но…

Разговор, ловко направленный нами в сторону от острых углов Лонгвуд-хауса, потек по вполне мирному руслу, а вскорости мы и вовсе пошли обедать.

На протяжении всего спора в баре мой приятель Мартин Кларк оставался возле камина, где, не произнося ни слова, задумчиво глядел в свою оловянную кружку, время от времени взбалтывая ее содержимое. Глаз он старался не поднимать, остерегаясь, похоже, моих вопросов, в ответ на которые окажется вынужден разразиться до конца дня пространным взволнованным монологом.

После рассказа молодого юмориста я ощущал неприятное послевкусие, впрочем, возможно, проистекавшее попросту от того, что выпитый мною херес оказался не слишком удачным. Да и сама история, если задуматься, вряд ли располагала к веселью. Ее никак невозможно было назвать комичной, и смеялись мы не над ней, а над манерой (отмечаю со всяческим уважением к нему), в которой ее излагал наш рассказчик. Потому что, если предположить, что все это не надувательство и факты достоверны, до смеха ли тут? Старик восьмидесяти с лишним лет, потеряв голову, прыгает к люстре, раскачивается на ней… В чем причина? За ним кто-то гнался?