Книга Осень, кофе и улики, страница 71 – Юлия Евдокимова

Розарио Конфеттини не признался лишь в одном – в убийстве Виолы Креспелли. Он клялся, что не знал об участии девушки в розыгрыше, даже не представлял, что она тоже имела отношение к партитуре.

А главное- не было ни одной улики, обвиняющей учителя музыки. Даже теоретически предположить, что он следил за домом и проник в библиотеку под покровом темноты не получалось, абсурд какой-то. Как бы он сориентировался в доме, как узнал, где находилась Виола.

Получалось, что убийство Виолы не раскрыто. Расследование снова передали карабинерам маленькой станции в луканских горах.

Николетта распахнула окна, наслаждаясь вернувшимся на пару дней теплом. Осеннее тепло было обманным, как и все в запутанной истории, с которой им пришлось столкнуться.

Беда в том, что убийцу няни они так и не нашли. Мозаика двух остальных преступлений в конце концов сложилась, словно в старой детской трубочке со стеклышками, которые больше не делают – ты крутишь трубочку, стеклышки разлетаются, путаются, а потом неожиданно занимают нужное место и перед глазами возникает стройный узор. Вот и здесь все, наконец, сложилось. Но часть стеклышек выпала, оказалась лишней и как же сложить из них четкий узор? Неужели начинать все сначала?

Голова думала о своем, а руки занимались привычным делом.

В камине потрескивали сухие яблоневые ветки, без этого никак, если хочешь, чтобы духи природы охраняли настойки. Отблески пламени перемешивались с солнечными лучами и создавали причудливые узоры среди теней на стенах кухни. Скажи кто Николетте, что и в ее душе живет немного луканской магии, ни за что не поверит. А между тем она творила настоящие чудеса.

Руки перебирали, сортировали сокровища: шалфей, собранный в полнолуние, с горчинкой ветра, прилетевшего с холодной серебряной луны, мята, растущая у ручья за старой мельницей, терпкая, как запах прелых листьев, цветы липы из холщового мешочка, сладкие, как воспоминания о лете, тайный ингредиент – апельсиновые корки, высушенные на террасе под жарким солнцем с каплей меда с пасеки синьора Луиджи.

Заваривание чая было привычным ритуалом. Она насыпала смесь в глиняный чайник с трещинкой, чтобы душа чая могла дышать, лила кипяток горкой, создавая бурлящий вулкан. Чаи и травяные смеси Николетты славились по всей округе. «Пей, Розалѝ, – говорила она синьоре, у которой сын уехал в Милан. – Шалфей – чтобы помнить, мята – чтобы отпустить, липа – чтобы сердце не каменело». И Розалия, пригубив, улыбалась сквозь слёзы: «Ты ведь добавила туда волшебства, правда, Летта Денизи?»

Для рождественского базара она готовила настойки в бутылках с восковыми печатями: «Радость» – на лепестках роз и зверобое, для тех, кто давно забыл, как смеяться от души, «Храбрость» – на чабреце и ягодах можжевельника, пахнущее дымом костра, для тех, кто никак не может решиться и сделать нужный шаг, «Любовь» – тайная смесь с лепесткамишафрана. В деревне говорили, что она шептала над каждой бутылкой: «Пусть тот, кто выпьет, найдёт то, что ищет». Они и сами пытались, да ничего не получалось. Ведьма она, Николетта, просто луканская магия в каждом проявляется по-своему.

А когда соседи заходили погреться, она ставила на стол чашки с чаем «трёх монахинь» – смесью ромашки, тимьяна и тмина. «Этот чай, – говорила она, – как жизнь: сначала горчит, потом согревает, а в конце оставляет сладость на душе».