Книга Стремление убивать, страница 4 – Марина Юденич

Но как бы там ни было, на самом деле старый дом остался для окружающих почти таким же, как и прежде.

Недоступным, загадочным и немного пугающим.

«Юлия» звали ее теперь, красиво и протяжно. Ю-ю-лия.

А кое-кто, усердствуя в холопстве, называл даже Юлией Александровной.

Но все это было обращено наружу.

Для вывески.

Для фасада.

Для фасона.

На самом деле она как была когда-то, так и осталась ныне Юлькой. Девочкой с московской окраины, места унылого и злого.

Здесь тяжело работали по будням.

До одури пили по праздникам, а потом жестоко, остервенело били друг друга, жен, детей, родителей — словом, всех, кто в недобрый час попадался под руку.

Дочерью одинокой, немолодой фабричной работницы, затравленной своим унизительным положением матери-одиночки, вечным безденежьем и страхом за дочь.

Страх был не напрасен: Юлька росла красавицей, в самом полном, классическом понимании этого слова. В прошлом веке ее непременно называли бы «записной», а в те времена умели по-настоящему ценить женскую красоту и знали в ней толк. Хотя о длине ног тогдашних прелестниц взыскательная публика могла только догадываться.

Создавая Юльку, природа явно допустила ошибку или произошел какой-то генетический сбой. Иначе яркая и одновременно изысканная красота потомственной аристократки никак не могла достаться дочери простой, грубоватой женщины. Если, конечно, не предположить, что отец ребенка был потомком старинного дворянского рода. Но об отце Юлькином, хотя дочь не видела его ни разу, все было доподлинно известно.

Парень из далекой сибирской глубинки заехал в Москву после армии. Просто так, поглазеть на столицу, но на некоторое время задержался. Столица охотно пользовала в ту пору неприхотливую и нетребовательную рабочую силу, а потому искусно изображала гостеприимство. Иногородним щедро предоставлялись общежития.

Фабричный конвейер, однако, очень скоро стал нагонять на него смертельную скуку и даже тоску. Случайный, от скуки же, роман с тихой девчонкой, такой же лимитчицей, как и он, быстро обернулся ее внезапной беременностью. Этих двух обстоятельств оказалось более чем достаточно, чтобы несостоявшийся московский пролетарий стремительно отбыт на родные сибирские просторы и там затерялся навек.

Впрочем, безответная Юлькина мать никогда и не пыталась его разыскивать и несла бремя своего позора, не ропща и не мечтая о лучшей доле.

Жизнь ее протекала ровно исеро, расцвеченная редкими радостями, самой большой из которых было получение однокомнатной квартиры, куда она перебралась из общежития с трехлетней Юлькой.

Больших радостей в жизни не предвиделось.

Зато зрели большие проблемы.

Юлька подрастала, и мать потеряла покой. В дебрях хрущевских пятиэтажек, в заплеванных подъездах, пропитанных запахом нечистот, в лабиринтах узких грязных дворов, в темных закоулках между ржавыми гаражами и вечно переполненными помойками красивую бойкую безотцовщину ждала только одна, хорошо известная местным обитателям дорога. И окрестные мужики уже плотоядно скалились на круглые коленки длиннющих Юлькиных ног. А соседские тетки, предваряя то, что рано или поздно должно было произойти, авансом прожигали точеную фигурку испепеляющими взглядами, в которых презрение смешивалось с завистью.

Но все они, включая несчастную, запуганную мать, плохо знали Юльку.