Книга Ситцев капкан, страница 127 – Алексей Небоходов

Она задумалась. В свете лампы её лицо казалось усталым, но красивым в своей выжженной честности: ни грамма макияжа, ни одной ложной морщины – только прямой взгляд и сухая, выверенная речь.

– Ты смешной, Григорий, – сказала она вдруг. – Иногда мне кажется, что ты вообще не отсюда.

– Я и правда не отсюда, – ответил он. – Но вы ведь тоже.

Елена чуть улыбнулась:

– С самого детства мечтала быть москвичкой, а в итоге ни разу не была там по-настоящему дома.

Он взглянул на неё с интересом: впервые за всю их работу она позволила себе минуту человеческой слабости.

– А где был дом? – спросил он, подыгрывая.

Она помолчала, потом сказала:

– Я родилась здесь, в Ситцеве, – неожиданно просто сказала она, и голос её был таким ровным, будто речь шла о погоде. – Мои родители были инженерами на старой ткацкой фабрике. Тогда город ещё не развалился, и все думали, что из их детей обязательно выйдет что-то приличное: врач, учитель, ну или хотя бы бухгалтер.

Она произнесла это слово с какой-то особой интонацией – будто в бухгалтерских буднях всё-таки есть нечто недооценённо возвышенное. Григорий видел, что для Елены это не просто слово, а культурный код: педантичность, выверенность, хрупкое убежище в мире, где всё остальное рушится. Возможно, и её родители когда-то мечтали для дочери именно о таком убежище – хотя бы из прагматизма: в бухгалтерии, как в химии, не забалуешь с результатами.

– Но, когда мне было пятнадцать, родители погибли в аварии, – произнесла она неожиданно тихо, будто боялась потревожить этим память. – Сестра уехала к родственникам, а я осталась здесь одна. Потом были бесконечные переезды: сначала интернат, потом университет, потом вот это всё. – Она махнула рукой в сторону сейфа, будто тот за спиной был и метафорой её личной биографии, и её профессионального кредо.

Григорий не стал уточнять, что значит «интернат»: в таких городах этот термин часто скрывает за собой целый набор унижений, которые даже во взрослом возрасте тяжело пересказывать чужим людям. Он просто сидел напротив, чуть наклонив голову, и беззвучно подтверждал: да, он слышит всё, что она говорит – даже если многое из этого не произносится вслух.

– Честно говоря, если бы не моя первая работа в обычном киоске, я бы, наверное, до сих пор сидела в архиве и боялась делатьшаг за порог, – усмехнулась Елена, но смех был какой-то ломкий, незащищённый. – Там, в этом ларьке, я впервые в жизни почувствовала, что могу что-то делать сама, без оглядки на взрослых. Не то чтобы это была работа мечты – больше похоже на выживание, но я научилась там всему: считать наличку, спорить с поставщиками, держать лицо даже когда хочется провалиться сквозь землю. А главное – научилась не ждать, что кто-то придёт и спасёт меня из очередной ямы.

Она замолчала, словно оценивая, не сказала ли лишнего. Поймала себя на том, что впервые за много лет рассказывает это не в корпоративном тоне, где каждая биографическая деталь обязана подтверждать твою исключительность, а просто так – чтобы заполнить тишину между двумя людьми.

– В университете я тоже долго держалась особняком, – продолжила она, отводя взгляд куда-то в угол. – Не потому, что была такая гордая, просто не хотелось ни с кем связываться: когда с детства привыкаешь решать всё сама, сложно верить, что кто-то не подставит тебя в самый важный момент. Но потом я попала в одну группу с будущим мужем, и жизнь, кажется, впервые повернулась ко мне лицом. Он был из хорошей семьи, с самого начала знал, что добьётся всего, чего захочет, и это сначала раздражало, а потом оказалось заразительным. Мы вместе окончили институт, уехали в Москву, поженились… Не скажу, что это была сказка, но, по крайней мере, я почувствовала, что могу быть не просто чьей-то тенью.