Книга Ситцев капкан, страница 220 – Алексей Небоходов

– Закрой дверь, – сказала Елена, не оборачиваясь от окна.

Он закрыл, но не подошёл ближе. Остался стоять у порога, как гость, который знает, что визит будет коротким.

Елена повернулась к нему, и в этот момент почувствовала, как всё накопленное за последние дни – злость на дочерей, на Маргариту, на саму себя – вдруг сфокусировалось в одной точке. Слова вылетели не из головы, а из самого нутра:

– Ты разрушил мою семью.

Он не дрогнул. Даже брови не поднял.

– Лиза чуть не умерла. Софья в больнице после передозировки. Маргарита потеряла всё, что строила годами. – Голос у неё становился всё громче, но не истеричнее, а жёстче, как у прокурора, зачитывающего обвинительное заключение. – И всё это началось с твоего появления в моём доме.

Григорийпоставил сумку на пол, но рюкзак не снял. Сложил руки на груди – не вызывающе, а скорее устало, как человек, который наконец дождался неизбежного разговора.

– Ты использовал моих дочерей, – не отпускала Елена. В этот раз она не расчленяла фразы на части, не делала пауз, как будто боялась, что, если замолчит – разрыдается. – Лизу довёл до попытки самоубийства, Софью опозорил на весь город. А Маргариту… – Она не смогла договорить, потому что где-то на середине имени старшей дочери внутри словно что-то оборвалось. Лицо вспыхнуло жаром, верхняя губа задрожала, и Елена поняла: если произнесёт всё до конца, то тем самым не просто признает поражение, а окончательно откажется от идеи, что хоть что-то можно исправить.

Зимний свет из окна лежал на ковре ровным прямоугольником – как след от крышки гроба. Она резко отвернулась, но челюсть всё равно застыла в предсмертной судороге, и слова вышли сипло, почти нечленораздельно:

– Ты сейчас же соберёшь свои вещи и уберёшься из моего дома, – бросила она, но голос уже не слушался, словно ком застрял в горле. – И завтра утром я подам на тебя заявление в полицию. На тебя и на твою подельницу Веру.

Она ожидала, что Григорий зарычит, заорет, попытается оправдаться, кинется шантажировать или хотя бы попытается войти в раж. Но тот не двинул ни одним мускулом, не дал ни малейшей эмоции. Только в глазах мелькнуло что-то: не страх, не обида – нечто другое, заранее заготовленное, будто он и сам ждал, когда выпадет эта карта. Он чуть склонил голову набок, и на секунду стал похож на человека, который устал играть в шахматы и теперь лениво наблюдает, как соперник суетится на доске.

– Заявление в полицию, – протянул Григорий даже не с иронией, а с лёгкой задумчивостью, как будто пробовал фразу на вкус. – Хорошая идея.

Теперь он позволил себе улыбку – не дерзкую, а почти скорбную, как у врача, который должен сообщить пациенту самый неприятный диагноз. И сделал шаг вперёд. Елена неосознанно отступила и оказалась у стола, за спиной почувствовала стык холодного дерева и стены. В этот момент ей впервые стало по-настоящему страшно. Она вдруг увидела, как их маленькая сцена выглядит со стороны: она – загнанный зверёк, жмущийся к фанере, он – хищник, медленно приценивающийся к добыче. Мелькнула мысль: а вдруг он сейчас кинется, и всё закончится быстро?Но Григорий не атаковал и не приближался дальше, стоял и смотрел на неё с интересом, как музейный смотритель на уникальную, но непрактичную вещь.

Тишина в кабинете стала такой густой, что Елена слышала, как звенит от напряжения стекло в витрине. Она сложила пальцы в замок, чтобы не было видно дрожи, и впервые за долгое время пожалела, что в комнате нет даже самого слабого запаха алкоголя.