Книга Ситцев капкан, страница 70 – Алексей Небоходов

Когда тишина вернулась, Полина продолжала работать. Её пальцы двигались с механической точностью, но в каждом движении – привычка не доводить дело до предела, будто на руках чужие кости и каждый жест может что-то сломать. Минут через пять она закончила секцию браслета, отложила инструмент и впервые посмотрела на Григория.

– Можно перерыв? – спросила она.

– Конечно, – сказал он. – Я как раз собирался принести кофе.

Она кивнула, и через пару минут они уже сидели в коридорном закутке, где когда-то была курилка, а теперь – только табуретки и пыльные жалюзи, из-за которых было видно кусочек улицы и чей-то обломанный самокат.

– Ты работаешь с утра? – спросил он.

– Обычно да, – сказала Полина. – А если заказы срочные, то и ночью могу.

– Сложно?

– Не сложно, – она сделала глоток кофе, обожглась, поморщилась, – просто иногда кажется, что вся жизнь превратилась в повторение одних и тех же движений. А если ошибёшься – никто не заметит, кроме тебя.

Было видно: она устала – не как офисные труженики или уличные продавцы. В этой усталости была внутренняя сосредоточенность, не переходящая в жалость ни к себе, ни к другим.

– Как ты попала сюда? – спросил он.

Полина задержала взгляд на нём:

– Это папина мастерская была. Он сам делал украшения для «Петрова», а когда заболел, меня поставили вместо него.

– Ты сразу умела?

– Сначала только пинцетом вытаскивала камни из брака, – усмехнулась она. – Потом, когда он ослеп на один глаз, стала подменять в мелочах. А когда его не стало – пришлось учиться сразу всему.

– Когда это было?

– Три года назад. Я тогда только школу закончила.

– А мама?

– Мама уехала, когда мне было семь, – сказала Полина; ответ прозвучал как отрубленный,без остаточного смысла.

Пару минут молчали. Из мастерской доносились голоса – кто-то ругался на порезанный палец, кто-то спорил по поводу градации алмазов. Здесь время текло иначе: не по часам, а по степени терпимости к происходящему.

– Маргарита к тебе несправедлива, – сказал Григорий без иронии и напускного сочувствия. – Она относится к людям как к ресурсу.

– Я привыкла, – ответила Полина. – Просто иногда жаль, что не дают попробовать по-своему.

– А если бы могли? – спросил он. – Как бы ты делала?

Полина задумалась:

– Наверное, как папа. Он всегда говорил: украшение должно быть как шрам – незаметное для окружающих, но для тебя самого единственное в мире. Иногда думаю: будь у меня свой магазин, делала бы только такие вещи.

– Почему не попробуешь?

– Деньги, – пожала плечами она. – И страх. Не получится – всё пропадёт.

Видно, ей действительно страшно. Он решил:

– Могу помочь, если надо, – сказал он. – Не про деньги. Про поддержку, когда вокруг одна критика.

– Спасибо, – сказала Полина. Прозвучало не как вежливость, а как признание.

Он хотел добавить, но она достала из-под свитера медальон, открыла и показала:

– Это папа сделал для мамы, – сказала она. – Первый и последний раз, когда он работал с золотом. Внутри – его фото; тогда ему было восемнадцать.

Григорий взял медальон: лёгкий, почти невесомый; внутри – чёрно-белое фото, парень с угловатым лицом и большими глазами. На поверхности – две микроцарапины, как два года, прожитых без отца.

– Красивая работа, – сказал он.

– Я помню каждую его морщинку, – прошептала Полина, держа медальон бережно, словно это последнее, что осталось от отца. – Но иногда, глядя на фото, вижу его совсем молодым, каким был до меня, до всего. Три года прошло, а я всё ещё разговариваю с ним.