Книга Четыре мертвых сестры, страница 61 – Наталья Масальская

Несмотря на то что изначально хотела спросить совсем другое, я с волнением ждала, что ответит мне Петренко.

– Хороший он мужик был, твой отец. Только с бабами ему не везло. Понимаешь, пришел он двадцать третьего ко мне с бутылкой. Накануне, значит, того дня, когда вдову писательскую нашли. Ну и выпили мы с ним. Крепко выпили. Я отрубился далеко за полночь. Проснулся только к обеду. Твой отец за столом спал. А уж выходил он куда ночью, сказать не могу.

– Думаете, он мог… – Духу договорить фразу у меня не хватило, но Петренко и так понял, о чем я.

– Честно? Не думаю. По крайней мере, физически. Пили мы наравне, а значит, и он в дугу пьяный был.

– Он что-то говорил? Ну, я не знаю, о вдове или о ритуале, может, о дочках Иволгина?

– Расстроен он был. Угрюмый, молчаливый, не похож на себя. Потом слезу даже пустил. Все сокрушался, что она из-за него умерла.

– Кто? – похолодела я.

– Тогда я подумал, что он говорил про твою мать, но сейчас понимаю, что это он про Ирину. А к вечеру нам сообщили, что вдову писательскую нашли… Я знал, что у него женщина была.

– Почему вы так решили?

– С сестрой хотел его познакомить. Она тоже разведенка, но баба хорошая, хозяйственная. Так он сказал: «Не нужно мне». Явно же кто-то был. Ты ничего об этом не знала?

Я лишь покачала головой и взяла из вазочки сушку, чтобы чем-то занять руки.

– Я о нем вообще мало что знала. О работе он не говорил, о личной жизни тем более. А умер – и мне обвинения в лицо тычут: твой отец маньяк-садист, пять человек зверски убил. Он меня в детстве даже отшлепать за проделки не мог, жалко ему было. Хотя вела я себя порой… Ладно, не хочу больше о папе. – Я сделала вид, что смахиваю с глаз слезинку. – Вы говорили о чучельнике. Вроде Иволгин с ним общался.

– Было такое. Адрес его дать?

– Если можно. И еще та женщина, что Далис видела.

– Кого?

– Монстра писательского.

– Патрикеева. Я объясню тебе, как ее найти.

Он поднялся из-за стола и направился к громоздкому деревянному комоду. Вернулся к столу с ученической тетрадкой, из которой вырвал листок, и начертил мне дорогу к дому Патрикеевой.

– Дом у нее с петухом, сразу увидишь. – Он передал листок мне. – Надеюсь, это тебе поможет.

– Уверена. Спасибо вам еще раз. – Я сложила тетрадный лист пополам, сунула в карман брюк и уже хотела попрощаться с бывшим следователем, как в голову мне пришел еще один вопрос. – Скажите, неужели не было ни одного подозреваемого, у кого бы не было алиби, но был мотив?

– Обо всех я тебе с напарником вчера рассказал. Терентьев – у него не было мотива, а алиби было. Но он хорошо знал семью Иволгиных и был вхож к ним в дом. Васька-дурачок? Да, версия могла бы быть рабочей. Но с головой он конкретно не дружил, а значит, не мог с такой педантичностью исполнить чужой ритуал. Хотя руки у всей группы на него чесались. И жмуриков он любил, и живность дохлую в свой сарай тащил – все изучал, как они устроены. И в дом Иволгиных был вхож, и за Янкой – дочкой писательской – таскался. Все один к одному… Но тут незадача вышла. По заключению врача у него был церебральный паралич, и руками он ничего долго держать не мог. А чтобы человеку ноги отпилить или голову, тут сила нужна, выдержка и время. Короче, отказались мы от этой версии.

– И все?

– Все. После того как жену писательскую убили, мы эти два дела связали. Вроде как мотив – месть. Любовник сначала убил Иволгина, а потом они с вдовой что-то не поделили, может быть, и деньги писательские, полюбовничек Ирину и зарезал. Хорошая была версия, – вздохнул Петренко и, с хрустом откусив сушку, запил ее чаем.