Книга Украденное братство, страница 87 – Павел Гнесюк

Каждая пуля, выпущенная из-за спины плачущей бабушки или дрожащего мальчишки, была продумана до мелочей: враг знал, что русские и ополченцы не станут стрелять без разбора, не станут превращать улицы в ад огня и стали, потому что за каждым окном, за каждой дверью, за каждой тенью в развалинах могли быть не только террористы с автоматами, но и те, кого они пришли спасти — те, чьи жизни были для них священны, даже если сама война давно перестала быть священной для всех остальных.

Поэтому отряд Андрея, получивший в эфире позывной Молот — не за ярость, не за мощь, а за точность, за умение бить не в массу. Он действовал с такой осторожностью, будто шёл по краю пропасти, где один неверный шаг мог стоить не только его собственной жизни, но и жизни невинного ребёнка, спрятанного в углу разбитой кухни. Им приходилось отказываться от всего, что давало преимущество в обычном бою.

Недопустимо было применять артиллерийскую подготовку, невозможны были ни массированныеудары с воздуха, ни даже полное огневое прикрытие, оставалось одно — двигаться только шаг за шагом, только дыхание в маске, только взгляд, скользящий по щелям в полуразрушенных стенах, только палец на спусковом крючке, готовый нажать — но не нажимающий, пока не будет стопроцентной уверенности, что за дверью нет заложника.

Они шли в ближний бой — не потому, что это было проще, а потому что это было единственно возможным путём, единственным способом вырвать мирных из лап врага, не превратив их в пыль и пепел вместе с боевиками. Каждый вход в подъезд был как прыжок в неизвестность: за поворотом лестницы — засада или плач грудного ребёнка? За дверью в квартиру — пулемёт или старушка, прижавшая к груди икону? За занавеской, колышущейся от ветра, — снайпер или девочка, прячущаяся под кроватью?

На рассвете, когда первые лучи солнца едва коснулись обугленных крыш, Молот занял исходные позиции, прижавшись к обломкам бетонных плит, к остовам машин, к обгоревшим деревьям, которые когда-то давали тень детям, игравшим во дворе. Воздух висел тяжело, как свинец, — смесь гари, пыли, запаха гниющих продуктов из разрушенных квартир и того самого, неуловимого, но ощутимого запаха страха, который не выветривается даже под дождём. Впереди расстилался лабиринт полуразрушенных пятиэтажек, где враг прятался не только за бетоном и арматурой, но и за телами безоружных, за их криками, за их слезами, за их немым укором: «Почему вы не пришли раньше?»

Батя — командир сводного отряда, мужчина с лицом, изборождённым шрамами и морщинами, как карта войны, — провёл короткий инструктаж, не повышая голоса, будто боялся, что даже шёпот может выдать их позиции. Он указал пальцем на карту, разложенную на броне БМП.

— Отработай только по подтверждённым целям. — Медленно произнёс командир, выговаривая слова чётко и вкладывая в них больше чем ответственности. — Остальные — за мной. Без суеты. Помните за каждым окном — не только враг, но и наши люди.

Эти слова повисли в воздухе, как присяга, как клятва, как последнее напоминание о том, ради чего они здесь — не ради славы, не ради победы в её громких трубах, а ради того, чтобы спасти хотя бы одного. Зачистка началась под прикрытием дымовых шашек, белый, едкий дым выползал из подъездов, как призраки прошлого, маскируя движение бойцов, но нескрывая их сердец, которые бились в унисон с сердцами тех, кого они искали.