Книга Украденное братство, страница 84 – Павел Гнесюк

Он резко отодвинул карту, решение созрело мгновенно, выкристаллизовавшись из отчаяния и чувства долга перед теми, кто еще оставался в аду. Он не мог сидеть здесь, в относительной безопасности, пока его батальон, его «Волчий клык», перемалывался в кровавый фарш. Он держал возле себя десяток проверенных бойцов — своих «волчат», прошедших с ним и огонь, и воду. Их доверчивые, преданные глаза, пришедшие с образом в виде горячей волны, сейчас были ему судом и единственным оправданием.

Рука потянулась к рации на столе, тяжелой, прорезиненной. Он собрался вызвать Вакулу — старшего своей группы, человека, чью хладнокровную храбрость он ценил больше любых наград. В этот момент в тишине кабинета, нарушаемой лишь отдаленным гулом штабной суеты, раздалась резкая, пронзительная трель. Это был звук, которого он не слышал уже три дня.

Он надеялся больше не услышать — его золотой, личный спутниковый телефон. Тот самый, что был прямой линией в тот мир, от которого он теперь мысленно отрекался. Сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с бешеной силой. Он медленно, словно тянул из воды якорь, поднес трубку к уху.

— Слушаю! — В этом слове прозвучала неприязнь к звонившему.

В трубке послышалось тяжелое, хриплое дыхание, а затем голос, который чуть ли не рычал, с трудом сдерживая ярость, но даже без этого Микола понял, что звонит Богдан.

— Микола! Что там у тебя творится? Докладывай! — Тон Богдана не терпел возражений.

Микола сделал усилие над собой, заставив свой голос звучать спокойно, почти отрешенно, хотя внутри все клокотало. В этот момент он с болезненной ясностью представил себе Хваленко — своего самого меткого снайпера, того самого, что умел попадать в цель с немыслимых дистанций. Он представил, как Самохвалов, не моргнув глазом, пускает пулю прямо в левый глаз этого человека с той стороны провода. Эта мысль принесла ему странное, горькое успокоение.

— Ситуациякритическая, — Ровно ответил Микола. — Бердичи потеряли. «Волчий клык» на грани уничтожения. Потери катастрофические. Артиллерия подавлена.

— Мне доложили! — Отрезал Богдан, и Микола понял — тому уже всё известно. Кто-то из его же батальона, прямо с линии боестолкновения, возможно.

Держать связь через его голову мог пропагандосом, что раздавал «коктейли», докладывал через голову командира. Чувство предательства, острое и холодное, кольнуло под сердце. Он был всего лишь винтиком, за которым пристально следили. Ближе к окончанию разговора тон Богдана сменился с яростного на прижимисто-деловой, и это прозвучало еще отвратительнее.

— Слушай сюда, Микола. — Показалось Богдан выдохнул чудом. — Тебе нужно удержать Авдеевку. Хотя бы на две-три недели. В идеале — на месяц. Это принципиально.

Микола не поверил своим ушам. Две недели? Месяц? С теми жалкими остатками, что у него были?

— С чем связаны эти сроки? — Спросил он, и его спокойный голос дрогнул.

Богдан снова разразился руганью, начал что-то торопливо объяснять про выделенные средства, про новую линию обороны, которую спешно строят где-то в тылу, но для этого нужно время. В его словах сквозила какая-то своя, отдельная от войны, суета. Тогда Микола, глядя в пустоту перед собой, глядя на лица своих погибших бойцов, произнес всего одно слово. Тихим, но абсолютно четким голосом, в котором была вся накопившаяся боль и тяжесть.