Книга Украденное братство, страница 92 – Павел Гнесюк

Ласточка — молодой, быстрый, почти мальчишка, с лицом, ещё не изборождённым шрамами войны, с глазами, в которых ещё не погас свет детства, — уже заскочил к припаркованному Humvee, рванул дверь водителя, начал лихорадочно копаться под панелью, роняя провода, ругаясь сквозь слёзы, которые он стыдливо вытирал тыльной стороной ладони.

— Укропы! — Донёсся с улицы хриплый, насмешливый крик на русском, полный презрения и усталости. — Если жить хотите — сдавайтесь!

Слова звучали как предложение и как шанс, а не издевательство. Никто не собирался насмехаться над врагом, среди русских штурмовиков были те, кто ещё верил, что можно сдаться и остаться живым в войне. Обороняющимся предлагалось сдаться и остаться человеком, а отнюдь не трофеем, но беда в том, что для своих каждый сдавшийся становился предателем.

Вакула и его боец, пригнувшись, добежали до автомобиля, упали за его кузов и, не сговариваясь, одновременно метнули в сторону приближающихся штурмовиков по гранате — одну Ф-1, другую РГД-5. Взрывы грянули почти синхронно, подняв столб пыли, кирпичной крошки и осколков, на миг приостановив продвижение врага, создав иллюзию спасения — ту самую, что так часто губит в бою.

Микола, прижавшись к задней двери, подумал: «Металл должен защитить. Даже если брони почти нет — сталь толще, чем воздух, прочнее, чем надежда». Следующая очередь — короткая, точная, профессиональная, будто её выпустил не человек, а сама война — прошила стёкла задних дверей, как бумагу.

Две пули были выпущены в один миг, одна угодили в шею Сокилу, тому, что уже был мёртв, но всё ещё лежал рядом). Последующие вошли в плечо и шею молодому парню с позывным Кузя, только вчера получившего письмо от матери. Оба рухнули без крика, только хрип, только кровь, хлынувшая на сиденья, смешиваясь с пылью и осколками стекла.

— Нас осталось пятеро. — Глухо констатировал Микола, перезаряжая автомат, чувствуя, как пальцы дрожат не от страха, а от усталости, от осознания, что каждый следующий выстрел может быть последним. — Нужно уезжать немедленно.

— Что ты застрял, Ласточка?! — Заорал Вакула, уже впихиваясь в салон, отталкивая тела погибших, будто они мешали не только физически, но и морально. — Заводи!

— Не заводится! — кричал тот в ответ, ударяя кулаком по приборной панели, будто сила могла победить безнадёжность. — Аккумулятор… провода… чёрт! Всё перебито!

Вытолкнув мёртвых, живые продолжали стрелять в открытые двери, куда-то в дым, в надежду, в пустоту. Патроны почти кончились — по два магазина на человека, не больше, но главное — заканчивалось их время на этом свете. И в этот момент — новый взрыв, разобрать, где он произошел было бессмысленно.

Мощный, оглушительный — будто сама земля взорвалась от ненависти к живым бандеровцам, считавшим украинскую нацию единственной высшего благо, а остальных вместе с их культурой, языком и верованием следовало уничтожить.

Humvee подпрыгнул, как игрушка в руках разгневанного бога, перевернулся на бок и рухнул на обломки кирпича и бетона, раздавив под собой чью-то руку, чью-то надежду, чью-то жизнь. Микола почувствовал, как его голова ударилась о металл, как тело словно провалилось в бездну.

Он чувствовал, как его сознание ушло под воду — тихо, медленно, без боли, будто его убаюкивала сама смерть. Последнее, что он услышал, — далёкие крики, треск огня, хриплый голос Вакулы: «Микола, держись!» — и чей-то голос, зовущий его по имени… может, это был Анатолий, спешащий на помощь замкомбата, вырвавшийся из котла окружения.