Книга Украденное братство, страница 93 – Павел Гнесюк

Затем его стала обволакивать тишина, казалось, уже не было ни войны, ни страха, ни даже надежды, а только темнота. Тьма, в какой может быть, и начинается новая жизнь — или вечный сон. Тьма, где все равны: и герой, и трус, и палач, и жертва. В это безвременье, как в нимб, уходят все, кто слишком долго смотрел в лицо войне.

Пламя, охватившее перевёрнутый Humvee, трещало, как живое существо — жадное, безжалостное, пожирающее остатки стали, пластика и человеческой надежды. Из-под обломков ещё доносился слабый стон, но он быстро затих, съеденный огнём и дымом. Штурмовая группа российских бойцов, двигаясь чётко, без суеты, в полной боевой готовности, приблизилась к горящему остову автомобиля. Их лица были закрыты масками, глаза — прищурены от жара, но движения — уверены, как у тех, кто знает, враг побеждён, но не стоит расслабляться — последнийвыстрел часто самый коварный.

Микола лежал в салоне, прижатый к искорёженному сиденью, в глубокой контузии. Его сознание ушло далеко — туда, где не было ни выстрелов, ни криков, ни запаха гари. Он не видел, как один за другим падали его люди, как Кузя схватился за горло, хрипя, как Ласточка пытался вытащить его из-под обломков, как Вакула, собрав последние патроны из рожков мёртвых, отстреливался до последнего магазина, крича что-то про «славу Украины» и «героев небесной сотни».

Он не видел, как пуля — точная, безжалостная — прошила висок Вакуле, оборвав его фанатичную речь на полуслове. Не видел, как его тело, идеологически одержимого, пропитанного ядом националистической пропаганды, рухнуло в пыль, будто у марионетки перерезали все нити. Вакула верил в то, во что внушили ему лидеры бандеровского движения — что он воюет за свободу, за нацию, за будущее. На самом деле он воевал за призраки, за мифы, за чужие амбиции, и погиб, так и не поняв, что его жизнь стала разменной пешкой в чужой игре.

— Последний нацбатовский “укроп” убит. Зона зачищена. — Наблюдатель штурмовой группы, стоявший на крыше соседнего дома с биноклем и тепловизором, спокойно доложил в эфир.

Бойцы подошли к автомобилю. Один из них — молодой, с лицом, ещё не огрубевшим от войны, но уже научившимся не моргать при взрывах, — заглянул в салон перевёрнутого Humvee и вдруг воскликнул, удивлённо.

— Молот! Тут один «укроп» — похоже, в отключке! — Доложил боец.

Андрей, стоявший в десяти метрах и проверявший обоймы, резко обернулся. Молот — его позывной, он подошёл, пригнувшись, заглянул внутрь и сердце его бешено застучало, будто хотело вырваться из груди.

Перед ним, в копоти, в крови, с лицом, покрытым пылью и сажей, лежал… Николай, его родной брат. Тот самый, с которым они в детстве дрались против пацанов с соседней улицы, забирались в подвал играя в партизан. Жизнь из разделила, Николай с семьёй поселился в посёлке под Киевом, а Андрей после учёбы и женитьбы осел в Донецке. Припомнился скандал на последней встрече в отцовском доме в Славянске, уже в тот год Николай был вовлечён в бандеровскую пропаганду и иначе как, сепарами называть жителей восставшего позднее Донбасса не делал. Сейчас Андрей — защитник ДНР, печально наблюдал за лежащим без чувств родного брата — командиром элитногонацбатальона «Волчий клык», известного своей жестокостью и фанатичной преданностью киевскому режиму.