Книга Украденное братство, страница 95 – Павел Гнесюк

— Молот, держи позицию. — В эфире на секунду повисла тишина. Потом — короткий, знакомый голос. — Жди подкрепление и … спасибо за работу.

Андрей опустил рацию, ветер принёс запах гари и далёкого дождя. Где-то в небе прокричала ворона, словно это был знак — война продолжалась. В этот момент, в этом разрушенном квартале, между двумя братьями, разделёнными идеологией, но связанными кровью, произошло нечто большее. Николай подумал, наверное, со стороны Андрея он получил прощение, а Андрей лелеял надежду, когда всё это закончится, они вновь соберутся за столом в отчем доме.

Тишина в их доме на окраине киевского пригорода была не просто отсутствием звуков. Это была самостоятельная, зримая субстанция, сотканная из ароматов, воспоминаний и невысказанных надежд. Она висела в прохладной тени сеней, где на старой вешалке мирно уживались отцовский рабочий пиджак и мамин ситцевый фартук.

Она растворялась в сладковатом духе перезрелых яблок, лёгших в траве под старыми, корявыми деревьями. Она густела по вечерам, когда Оксана, вернувшись с работы, заваривала чай в большом фарфоровом чайнике с подтёкшей позолотой, и её усталые, но спокойные движения были частью этого безмолвного ритуала жизни.

Сам дом, где поселилась семья, был неказистый, сложенный вместе с отцом Оксаны из рыжеватого кирпича, казался нерушимой крепостью. Весной его стены тонули в бело-розовой кипени цветущего сада, летом он изнывал от зноя, а осенью Оксана, следуя незыблемому ритуалу поколений, варила в медном тазу густое, тёмное, как ночь, сливовое варенье. Его терпкий аромат смешивался с запахом дымка из трубы и влажной листвы — это был запах дома, запах уюта, запах незыблемого порядка.

Оксана, женщина с тихим голосом и руками, знавшими цену всякой вещи, была хранительницей этого ковчега. В сложные годы ей приходилось сочетать работу в школе искусств с подработкой продавцом в местном магазинчике. Здесь она проводила часы среди грохота монет, шелеста целлофановых пакетов и неторопливых, вечных разговоров о погоде, урожае и ценах.

Её мир был мал, обозрим и построен на простых истинах: здоровье близких, крыша над головой, миска горячего супа на столе и запас дров на зиму. Она не читала философских трактатов, но всей своей сутью понимала, что счастье — это отсутствие несчастья, что главная мудрость — в умении ценить покой, этот хрупкий дар, выпадавший на долю их земле так редко.

Микола, её муж, был иной породы, он не пахал землю, как его предки, но его стихией тоже было преобразование хаоса в порядок. Его царство начиналось за ржавым забором, на территории хлебозавода, в полумраке гаража, пропахшем на века бензином, озоном от сварочного аппарата и потом. Его руки, могучие, с короткими, всегда чуть засаленными пальцами, обладали магией оживления.

Они, как скальпель хирурга, вскрывали корпуса мёртвых моторов, находилисломанную шестерёнку, перегоревший провод, и возвращали железного страдальца к жизни. Он был молчалив не от скудоумия, а от сосредоточенности, и его ровное, как асфальтированная дорога после дождя, настроение было щитом для его семьи от внешних бурь.

Между ними, между тишиной матери и созидательным грохотом отца, росла Юля. Девочка с лицом, обещавшим стать прекрасным, и с трепетной, жаждущей признания душой. Её мир был ограничен забором, школой за холмом и речкой, текущей в низине. Но внутри неё бушевали океаны страстей, рождённых книгами и мечтами. Она устраивала концерты для кукол в саду, репетировала поклоны перед треснувшим зеркалом в прихожей, и её сердце сжималось от сладкой боли от того, что аплодисментов не было слышно никому, кроме яблонь сада.