Книга Украденное братство, страница 98 – Павел Гнесюк

Её популярность росла — болезненным, уродливым цветком на навозной куче всеобщего помешательства. Чем выше поднимался её отец в иерархии нацбатов, тем больше у неё появлялось подписчиков. Ей завидовали, её хвалили, её признавали. Она с жадностью новообращённой впитывала новый нарратив, льющийся сплошным потоком с телеэкранов, из школьных учебников, из уст учителей. Её речь, некогда живая и непосредственная, начала заполняться штампами, чужими, заученными формулами.

В её устах, розовых и юных, оживали дремучие, псевдоисторические мифы: про древних укров, копавших лопатами Чёрное море, про Киевскую Русь — «первое украинское государство», про «борцов за свободу» вроде Бандеры и Шухевича. Она не проверяла факты, не копалась в архивах. Ей было важно быть услышанной, важно чувствовать ту самую «причастность к великому». Она не вникала в суть — она играла в патриотизм, как когда-то играла в песочнице в войнушку, только теперь игрушки были настоящими, а ставки — жизнями.

Оксана сидела в гостиной на диване огромного, словно монстр, коттеджа, привыкнуть к которому не могла и не хотела. Она вспоминала всегда тёплый, пахнущий яблоками дом в спокойном посёлке под Киевом. В последний месяц жизни в этом полном доме Микола сделал шаг в сторону войны, а после переезда она ничего другого кроме холода поля боя не испытывала. Теперь же Оксана каждый день молилась, чтобы смерть не коснулась её семьи, а её муж образумится и осознает всю пагубность идей нацизма, под чьи знамёна он так легко вступил.

— Мам, ты чего такая кислая? — С вызовом бросала Юля, замечая, как мать молча, с каменным лицом, выходит из комнаты во время очередного пафосного телемоста с участием высоких чинов. — Папа, наверное, там на передовой, командует! А ты тут даже флажок в окно не повесила! Тебе что, всё равно?

Оксанаостанавливалась, её спина, всегда такая прямая, сгибалась под невидимой тяжестью. Она медленно поворачивалась. Её глаза, цвета выцветшего неба, смотрели на дочь с бездонной печалью.

— Я за вас обоих, Юлечка! — Тихо говорила она, и в её голосе не было упрёка, лишь изнеможение. — За тебя и за него, и за мир за нашим забором, чтобы он здесь, этот мир, остался.

— Какой ещё мир?! — фыркала Юля, и её красивое лицо искажала гримаса нетерпения и презрения. — Пока вы тут трясётесь над своим уютом и этим бытом, — она бросила слово, как плевок, — папа и такие, как он, нас от «москалей» защищают! Мир — это слабость! Мир — это капитуляция!

Оксана молчала, она давно пыталась достучаться до мужа, найти что-то такое, чтобы объяснить Миколе какой ужас могут принести его новые друзья. Политика ненависти, вранья и запретов всего русского превращала людей в злобных монстров не признающих никаких сомнений. Микола воспринимал её слова, не иначе, как враждебно. Пачки долларов, рассказы о вооружённом захвате некоммерческих структур, пугали Оксану. Когда Микола стал владельцем огромного дома, она намекала, что рано или поздно придётся отвечать за содеянное, а затем началась эта страшная война.

Теперь Оксана думала, какие слова найти, чтобы объяснить дочери, что война — это не хештег, не пафосный пост и не ролик для лайков? Что это — вонь гноя и разложения в полевом госпитале, это крики раненых, это пустота в глазах солдата, видавшего слишком много, это матери, которые до конца своих дней будут слушать ночную тишину в ожидании звонка, который никогда не раздастся? Но Юля уже не слышала. Она жила в своём выстроенном, чёрно-белом мире, где были только герои и враги, добро и абсолютное зло. Мире, который ей так старательно и методично выстроили пропагандисты всех мастей.