Книга Иранская турбулентность, страница 69 – Ирина Дегтярева

— Знакомая история. — Рауф поднялся, прошелся по комнате, поглядел на картину Симин. — Что это за расчлененка? — изумился он, разглядывая абстракцию. —Какой псих это нарисовал?

— Вообще-то, это бык. И не сумасшедший рисовал, а молодая женщина.

— По мне так это кровавая бойня. — Мамедов склонил голову к плечу. — А женщина эта того, — он покрутил пальцем у виска.

— Мне кто-то говорил, что ты жил в Ардебиле. Мы бы, наверное, так и не встретились, если бы я не стал ностальгировать и не нашел телефон Лалэ. Помотала тебя жизнь? Куда тебя еще заносило?

— К примеру, в Ирак. — Рауф все еще стоял спиной к Фардину. — Я же неспроста сказал тебе, что страшные сны после тюрьмы мне тоже знакомы.

— Ты в Ираке сидел?

— Недолго. И не били слишком. — Он опустился в кресло за выступом стены, и свет от круглой лампы-шара не попадал на него. Только чуть поблескивали белки глаз в слабом отсвете. — В две тысячи пятом году.

— Как же ты выбрался? Сбежал? К американцам в лапы угодил, что ли?

— В том-то и дело. Нет худа без добра. — Раф подался вперед, и его лицо выплыло из темноты. — Ты же понимаешь, что этот разговор между нами.

— Мог бы и не уточнять, — обиделся Фардин. — Про мои злоключения тоже мало кто знает, я афишу не вывешиваю. Сказал тебе в расчете на старую дружбу. Или что-то поменялось?

— Нет, дружище, я прежний бакинский мальчишка, и вряд ли это удалось кому-то вытравить из меня. Загнали глубоко внутрь, но я все помню. Наши с тобой разговоры обо всем тогда у моря. Я отчего-то был уверен, что судьба нас еще сведет. А когда сидел в камере, все время вспоминал наше море, тихий плеск волн, песок на коже… Я не верил, что может в этой жизни все так банально закончиться. В одиночной камере с сырыми грязными стенами, исписанными по-арабски. Там ругательства перемежались с призывами к Аллаху. И меня бросало то в жар, то в холод, от молитвы — к проклятьям. А потом стал приходить на допросы один человек, благодаря которому я жив и нахожусь здесь.

— Что за благодетель такой? — Фардин не поверил своим ушам. Неужели Д’Ондре?

— Неважно. Важно то, что, благодаря их помощи, мы можем снова подняться с колен. Нам бы только встать, а затем американцев мы погоним взашей. Им это невдомек. Они думают, что могут манипулировать. Деньги и манипуляции — больше ничего. Но нам чужды их идеи. Кто-то считает парадоксом сочетание в ОМИН религиозности и левых идей устройства общества.

— Я вот лично ничего такого не считаю.Честно скажу, не такой уж я религиозный человек. Но верующий. С нынешними властями нас ничего хорошего не ждет — мы в инфляции и в страхе живем. Что видели иранцы? Свергли шаха. Пусть. Тот тоже был хорош. Но почти сразу началась война с Ираком. Арабы, конечно, ждали, когда мы ослабнем, но мы дали им прикурить. Однако целое поколение — инвалиды, если не физические, то в моральном плане. Мой дядька боится собственной тени. МИ шныряет везде, как шахские псы из САВАК. Тех ведь тоже американцы натаскивали и моссадовцы.

Рауф согласно покивал. Они оба замолчали.

Фардин на самом деле так не думал. Наблюдая жизнь Ирана изнутри и в тоже время отстраненно, он раз за разом приходил к выводу, что и в арабских странах и в Иране, где хватало необразованной, неуправляемой и легко воспламеняемой молодежи, религия и власть — тот сплав, что цементирует общество, дает стабильность, кажущуюся извне застоем и жесточайшей тиранией. На деле эти две составляющие являются основой, железобетонной, проверенной столетиями. Запад нанес удар сперва по власти, убеждая несознательное большинство, молодых — потенциально взрывоопасные слои восточного мира — в том, что их развитию и финансовому благополучию мешают правители в их странах. Второй удар пришелся по религиозной составляющей.