Книга Курс 1. Ноябрь, страница 151 – Гарри Фокс

Я видел, как мои слова, словно камни, падали в гладкую поверхность ее уверенности, оставляя трещины. Но я не останавливался.

— А пока вы будете резать глотки друг другу, пока лучшие маги и солдаты империи будут гибнуть в междоусобице, знаешь, что будут делать культисты? — я кивнул в сторону багрового света за окном. — Они будут пожирать. Город за городом. Провинцию за провинцией. Им не нужен трон, им нужна пустошь. А наши соседи? Королевства, которые только и ждут слабости? Они не пришлют поздравительные письма твоему отцу. Они оторвут по жирному куску от издыхающей империи. Ты не освободительница, Лана. Своей «победой» ты станешь могильщиком. Всего, что есть. Всего, что могло бы быть. Включая нас.

Она стояла, словно меня ударили. Ее рот был приоткрыт, в глазахбушевала буря: ярость, обида, отрицание, и — самое страшное — проблеск понимания. Страха. Она не думала так далеко. Ею двигала боль, ярость, желание вернуть свое любой ценой. Большие геополитические картины были для нее абстракцией, скучными докладами отца. А я сейчас нарисовал эту картину перед ней, используя кровь и пепел.

— Ты… — ее голос сорвался. — Ты слаб. Ты стал таким же, как они! Ты полюбил свою золотую клетку! Тебе нравится, когда тебя кормят с руки и надевают на тебя ошейник с гербом⁈ — Она кричала уже не от убежденности, а от отчаяния, пытаясь зацепиться за старые обиды, вернуть все к простой формуле «мы против них».

Я не стал кричать в ответ. Вся злость куда-то ушла, оставив лишь тяжелую, свинцовую усталость. Я устал от этой игры, от этих стен, от этой любви, которая больше походила на удушение.

Я посмотрел не на нее, а куда-то в темноту за ее спиной, на призрачные очертания мертвых растений.

— Ты хотела освободить меня? — спросил я тихо, и мой вопрос повис в воздухе, странный и неуместный. — Так освободи. Но не от них. Освободи меня от этого. — Я обвел рукой вокруг, указав на весь этот кошмар, на грохот, на смерть, ползущую по коридорам. — От этой тупой, бессмысленной бойни, которую ты же и развязала. Помоги не начать новую войну, а остановить эту. Прямо сейчас.

Я наконец встретился с ее взглядом. В ее алых глазах было смятение, почти детская потерянность.

— Не ради императора. Не ради империи. Ради тех, кто еще дышит в этом городе и хочет выжить. Ради твоих людей. Ради… — я сделал паузу, вынуждая себя сказать это, зная, что это последний аргумент, последний крючок, на который она может клюнуть. — Ради «нас». Если это слово… если «нас» еще может что-то значить. Или оно уже ничего не значит, и ты просто хочешь сжечь все дотла, лишь бы никому не досталось?

Она смотрела на меня, и по ее грязной щеке, освещенной багровым заревом, медленно скатилась единственная, чистая слеза. Она ничего не сказала. Но ее Клинки, почувствовав нерешительность в своей госпоже, чуть расслабили хватку на рукоятях оружия. А Оливия, все это время бывшая немой статуей, перевела взгляд с Ланы на меня. И в глубине ее карих глаз, казалось, мелькнула не оценка, не расчет, а нечто вроде… скупого, почти невидимого уважения.

Лана стояла, сжав кулаки так, чтокостяшки побелели. Молчание, повисшее после моих слов, было гуще дыма и громче отдаленного грома битвы. Я видел, как в ее глазах бушует буря. Ярость — на меня, на себя, на весь мир. Обида — что я не принял ее жертву, ее «победу». Страх — тот самый, детский страх от осознания, что она, возможно, наломала дров не просто в своей комнате, а в самой сердцевине империи. И под всем этим — усталость. Не физическая, а та, что разъедает душу, когда ты слишком долго идешь напролом и вдруг понимаешь, что стена впереди не просто крепка — она держит на себе целый мир, и ее обрушение похоронит всех.