Книга Курс 1. Ноябрь, страница 50 – Гарри Фокс

— Вставайте, спящие красавицы, — мой голос звучал хрипло. — Завтрак ждёт. Или мы его, или он нас.

Громир пробормотал что-то про булочки и снова захрапел, пока я не стащил с него одеяло. Зигги сел на кровати с видом человека, которого разбудили посреди сложнейшего расчёта пространственно-временного континуума. Мы, как три сомнамбулы, поплелись в сторону столовой.

Я шёл впереди, ощущая каждую ступеньку под ногами как отдельное испытание. Проходя через главный холл академии — огромное помещение с витражными окнами, где обычно кипела жизнь, — мой затуманенный взгляд зацепился за знакомую, но такую неуместную здесь фигуру.

Элизабет фон Штернау. Та самая, золотоволосая «фаворитка», что орала на меня на улице. Она стояла посреди зала, сияя в утреннем свете, словно драгоценная кукла, только что извлечённая из футляра. Рядом с ней, собранная и строгая, кружилась Катя Волкова. Катя что-то быстро и деловито объясняла, жестикулируя: «…сумки заберут служащие, не беспокойтесь… сделали абсолютно правильный выбор, переведясь к нам… сейчас я проведу Вас к директрисе для окончательного оформления…»

Они меня не заметили. Я был просто частью утренней толчки, ещё одним сонным студентом. Но внутри у меня всё медленно и верно начало расплываться. Не от злости или страха. От чистейшего, концентрированного абсурда. Углы реальности словно поплыли, окрашиваясь в сюрреалистичные тона.

Ой-йой. А вот и она. Моя личная, не назначенная, самопровозглашённая фаворитка. Прекрасно. Идеально. Просто блеск. Не хватало только этого вишнёвого варенья на торте под названием «Моя жизнь — пьеса для дураков». Добро пожаловать в академию, фрейлейн Штернау.

Я прошёл мимо, не замедляя шага, чувствуя, как усталая ухмылка сама по себе тянет уголки губ.

— Чего довольный? — сонно спросил Зигги.

— Да. — отмахнулся я. — Вспомнил забавный случай. Пошли, а то каша себя не съест.

Мы сидели в полумраке аудитории, где профессор бубнил что-то о магических константах, а на доске рос лес непонятных символов. Моя собственная тетрадь была девственно чиста, если не считать унылого грифона на полях(Ха! я художник!). Я потянулся к знакомому, идеальному конспекту Кати, лежавшему на краю её парты.

Но в этот раз её рука резко легла поверх тетради, накрыв её, как панцирем. Я удивлённо поднял взгляд. Катя сидела, выпрямив спину, её профиль был напряжённым и непроницаемым, взгляд прикован к доске.

— Кать, что с тобой? — прошептал я, наклоняясь.

— Ничего, — убийственно-ровным тоном ответила она, даже не поворачивая головы.

— Дай списать, — попросил я уже без надежды.

— Не дам.

Я вздохнул и перешёл к плану «Б». Сложив руки «домиком» и сделав максимально невинные, даже немного жалобные глаза, я прошептал:

— Пожалуйста, ну Катюш… Я же пропаду без тебя…

Она наконец повернула ко мне лицо. В её голубых глазах бушевала настоящая буря — гнев, обида, раздражение и что-то ещё.

— Думаешь, это на меня подействует? — её шёпот был резким. — Если на твоих… фаворитокэто и работает, то на меня — нет! Вон иди и строй им глазки! Или тем новеньким, что специально для тебя со всей империи съезжаются!

В её голосе прозвучала такая нехарактерная, едкая горечь, что у меня внутри что-то ёкнуло. Я не удержался и ухмыльнулся.

— Ооо… — протянул я с притворным пониманием. — Кто-то ревнует. Прямо на паре. Непорядок, староста.