Книга Снегурочка для босса, страница 30 – Мари Скай

— Первое правило, помнишь? Никакой лжи. Начинаем с публичного пространства. Смело, Лиза. Ты теперь только моя. И об этом должны знать все.

Лифт приехал, двери открылись. Он вошел первым, не выпуская моей руки. И я, с пылающими щеками и каменным лицом, шагнула за ним, чувствуя, как на мою спину впиваются десятки шокированных, любопытных, осуждающих взглядов. Двери закрылись, оставив снаружи старый мир. Внутри лифта начался новый. И правила в нем, как и предупреждал, диктовал только он и его губы.

Прошло несколько недель, прожитых на грани двух реальностей. Ледяная тишина офиса, где каждый взгляд коллег ощущался как ожог, и раскалённый хаос его присутствия, стиравший все границы. Моя «крепость» — та уютная, наивная иллюзия отдельной жизни — пала тихо и без пафоса. Не под натиском осады, а от внутреннего опустошения.

Всё решила одна ночь. После его визита, стремительного и всепоглощающего, квартира наполнилась не запахом его кожи, а чем-то худшим — абсолютной, физической пустотой. Звук захлопнувшейся двери отозвался в тишине не просто уходом. Это было отсечение. Я осталась в вакууме, где даже воздух казался слишком жидким, чтобы дышать. И эта тишина заговорила. Она шептала о его дыхании, которого нет, о тепле его тела, которого не хватает, о весе, который давил не на матрас, а на саму душу. Тоска стала осязаемой, как туман, проникающий в каждую щель.

Я не боролась. Просто встала. Включила свет, и его холодный поток осветил не комнату, а руины моего сопротивления. Механически, без единой мысли, я стала сгребать вещи в ту самую кожаную сумку — его подарок, ирония судьбы. Каждое платье, каждый кусок кружева был не вещью, а гвоздём в крышку гроба моей старой жизни.

Ночное такси, молчаливый охранник, мягкий подъём лифта — всё казалось частью какого-то ритуала. Я стояла у его двери, костяшки пальцев белели от напряжения на ручке сумки. Звонить не пришлось. Я просто набрала код — тот самый, на который ворчала, что это слишком, слишком рано. Дверь отъехала беззвучно.

Он ждал. Стоял в полумраке прихожей, с бокалом виски в руке, будто только что оторвался от созерцания ночного города. Его взгляд скользнул с моего лица на сумку. Ни тени удивления. Ни торжества. Только медленное, глубокое, почти животное удовлетворение в глазах хищника, который никогда не сомневался, что добыча выбьется из сил и сама ляжет к его ногам.

Он вынул сумку из моих окоченевших пальцев, отшвырнул её в сторону одним точным движением. Руки, тёплые и твёрдые, взяли меня за лицо, пальцы впились в волосы у висков. И поцелуй… Боже, этот поцелуй. Он не брал, не завоёвывал. Он впитывал. Как будто через губы, через касание языка он пытался втянуть в себя саму мою суть, убедиться, что это не мираж, что я здесь, что я сдалась. В нём была жадность, нетерпение и какая-топервобытная, всепоглощающая нужда.

Когда он оторвался, его лоб прижался к моему.

— Всё, — выдохнул он хриплым шёпотом, и в этом одном слове была вся вселенная. Конец и начало. Приговор и помилование. — Ты дома.

Больше я в свою квартиру не возвращалась. Никогда.

А в офисе напряжение, и без того зашкаливающее, теперь стало чем-то физическим, закаленным и опасным. Факт моего проживания с ним стирал последние призрачные границы. И наше скрытое пламя жаждало вырваться наружу даже здесь, среди стекла, бетона и строгих костюмов.