Онлайн книга «Телохранитель Генсека. Том 7»
|
— Да. Представляю. Он говорил о человеке, которому нанес травму, как об объекте. — я усмехнулся. — Объект воздействия. — Да-да-да. Ни тени сожаления, страха, стыда. Ничего. Просто холодная интеллектуальная оценка эффективности его «метода». Когда я попытался обратить его внимание на чувства пострадавшего он совершенно искренне не понял вопроса. Абсолютный разрыв между интеллектом и эмоционально нравственной сферой. — Как вы здесь сами с ума не сходите? — невольно посочувствовал врачу. — С трудом, уважаемый, с большим трудом. Но… — он хлопнул ладонями по столешнице и быстро, почти речитативом, закончил: — Демьянов уловил, что его холодная рациональность на меня не действует и включил совсем другую программу. На его лице появилось выражение искусственной, виртуозно смоделированной печали. Он сказал: «Доктор, я пожалуй, понимаю, что нуждаюсь в помощи. Иногда во мне просыпается что-то темное. Мне страшно». Голос его дрогнул просто с идеально выверенной дрожью. Но глаза его при этом оставались наблюдающими, оценивающими. Как будто он пробовал на прочность мой профессионализм и прочность моей психики. На самом деле он не чувствовал страха. Он симулировал его. И даже не для суда, для меня — просто увидел возможность развлечься. Как-то так вот, извращенно. — Итак, резюмируем, — я решил направить разговор в нужное мне русло. — Мы имеем дело с… Врач перебил меня, продолжив фразу: — … с глубоко дефективной личностью. И лечить таких бесполезно. Абсолютно. Лекарства снизят агрессию, но не заполнят пустоту. Не создадут ничего там, где должны быть совесть и сочувствие. А психотерапия для него лишь набор техник, которые нужно изучить, чтобы можно было лучше манипулировать. Он безупречно логичен в своем бесстрашии и отсутствии границ. — Да простит меня Бог и Гиппократ, — он многозначительно посмотрел мне в глаза, — но этого человека я бы не стал оставлять в живых, если бы его жизнь оказалась в моих руках. Вот так как на вас смотрел на него и думал примерно то же, что и сейчас: «Да что ж тебя мамка в ногах не удавила». Господи прости… Он вздохнул, прикрыл глаза ладонью. — Простите, наверное, мне нужно на пенсию. Эмоциональное выгорание… — Да понимаю, — ответил ему, подумав, что на моей работе тоже зачастую несладко. — Владимир Тимофеевич, чего бы не касался вопрос вашего взаимодействия с этим Демьяновым, важно, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Он убьет без малейших раздумий. Без эмоций — просто потому, что посчитает это нужным. И будет при этом так же логичен, так же эмоционально безжизнен и так же опасен в полном отсутствии моральных норм и каких-то границ. Главный врач в психбольнице, которая в головах советских людей ассоциировалась чуть ли не с тюрьмой, что, впрочем, было недалеко от истины, посмотрел на меня как-то даже виновато и сказал: — Владимир Тимофеевич, простите за долгую речь. Наверное, нужно было выговориться. Такие пациенты, как этот Демьянов, просто выветривают, что ли, профессиональную отстраненность и оставляют мерзкое послевкусие на долгие годы… Послевкусие беспомощности, что ли? Невыход из пациента…. Диагноз. Да-а-да, диагноз и причина для больничного листа… Видите ли, мы лечим страдание. В полном смысле этого слова. А у этого Демьянова нет страдания. У него есть только цель. И мы — психиатры — для него либо препятствие, либо инструмент. |