Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 93 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— Добре, — кивнул я. — Тогда телегу ждем, ну и вечером встретимся.

Я уже поднялся, но все-таки задержался.

— Андрей Павлович, — сказал я, — я тебе поверил. Но и ты меня не обмани.

— В чем именно? — приподнял он бровь.

— В том, что мы не расходный материал, — ответил я. — Дед, станица, Михалыч — это все близкие мне люди. И если кто-то решит втравить их в игру, чтобы свои интересы выше твоего слова, данного мне, поставить, не обессудь тогда.

— Понял, — коротко сказал он. Я заметил, как Андрей Палыч при этом сглотнул.

Он порылся во внутреннем кармане и достал сложенный вчетверо листок. Положил на стол и подтолкнул ко мне.

— Здесь адреса. В Пятигорске, в Георгиевске, один — ближе к Ставрополю. Люди, через которых ты всегда сможешь со мной связаться. Если что-то увидишь, услышишь, поймешь — не тяни. Это все люди доверенные, подвести не должны.

— Добре, — сказал я, кивнул и вышел из горницы.

* * *

Спустился в погреб с кувшином теплой воды, чистыми тряпицами и кружкой. Ступени скрипнули, снова пахнуло сыростью и овощами.

— Живой? — спросил я, хотя и так видел.

— Угу, — хрипло ответил Алексей.

Я присел рядом, потрогал лоб, шею. Проверил пульс на сонной артерии — ровный, слава Богу, без скачков.

— Жара нет, — сказал я. — Это хорошо. Сейчас чуть больно будет, — предупредил я. — Повязку сменим. Уже скоро тебя к фельдшеру будем переправлять, Андрей Павлович распорядился.

Старая повязка присохла крепко. Я смочилее теплой водой, дал немного отойти. Аккуратно стал отдирать, следя, чтобы не разбередить шов. Рана пока выглядит не очень, но и не смертельно. Покраснение вокруг осталось, зато гноя меньше, запах не такой гадкий стал. Значит, организм с заразой бороться продолжает.

— Глубоко же тебя цепанули, — пробормотал я. — Но кишки целы, живот мягкий — это главное, Леха. Если бы внутри что-то прорвало, ты бы тут по стенкам метался. А так, глядишь, скоро за девками бегать начнешь.

Алексей дернул губами в подобии улыбки.

— А-а…

— Не ной, — фыркнул я. — Жить хочешь — терпи.

Обработал края самогоном, насквозь пропитал чистую тряпицу, наложил новую повязку. Стянул, но без фанатизма, чтобы кровь хоть немного могла гулять, лишнего не передавил.

— Дыши глубже, — сказал я. — Легкие должны работать.

Он сделал пару осторожных вдохов, поморщился.

— Молодец, — кивнул я. — Сейчас вот бульон попьешь и отдыхай до поры.

Я помог ему приподняться, подсунул под голову свернутый в валик полушубок, поднес кружку.

— Не спеши, — сказал я, — не отниму.

Он послушался. Половину кружки осилил, после глаза опять стали тяжелыми.

— До ночи дотерпишь? — спросил я.

— Дотерплю, — выдохнул Алексей.

Я поправил одеяло и поднялся наверх.

* * *

К вечеру телега, как и обещал Афанасьев, уже стояла под навесом — невзрачная, потертая. Таких по дорогам много. В ней слой сена, сверху пара мешков, похоже, шерстью набитых, сбоку висит старый, затертый кафтан.

Мы со Степаном переглянулись, когда окончательно стемнело.

— Пора, — сказал я.

— Пора так пора, — вздохнул он.

В погреб спустились вдвоем. Я еще раз проверил повязку, дыхание, пульс.

— Ну что, Лагутин, прогулочка нам предстоит, — сказал я. — Терпеть будешь?

— Куда я денусь, — слабо усмехнулся Алексей. — Лишь бы опять не стрельнули.

— Будешь хорошо себя вести — ограничимся телегой и редкими кочками, — сказал я.