Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 41 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Я огляделся по сторонам и вздохнул:

«Вот был бы тут нормальный обогрев. Ведь думал же заранее, да все никак не сподобился — теперь хлебай. Ладно, выберемся в станицу, надо будет заняться, а не оттягивать», — проворчал я про себя.

— Чего, Гришка, нос повесил? — спросил меня Мирон.

— Да вот думаю, братцы, печурки малой не хватает, — не выдержал я вслух.

— Опять чего удумал? — Яков приподнял бровь. — Ну давай, выкладывай.

— Да я, Яков Михалыч, все думаю, что надо на такие случаи, как сейчас, печурку разборную иметь, железную, — сказал я. — Вот так бы мигом собрали ее, запалили — и палатку сразу прогрели. Для похода в зимнее время, по ранней весне и поздней осенью — милое дело, скажу я тебе.

— Ой, чудишь, Гриня, — махнул рукой Яков.

— А зря отмахиваешься, — заступился за меня Артемий. — Любо-дорого сейчас бы в тепле сидеть, а не зад морозить.

— Ну, может, и так, — усмехнулся пластун. — Вот как сварганишь такую — тогда видно будет. Только думается, это тебе в Пятигорск ехать придется. Наш кузнец в станице с такой работой не справится, да и не возьмется, поди.

— Может, и не возьмется, — вздохнул я. — Тогда в Пятигорске поищем. Есть там у меня один армянин на примете, тот справится, думаю. Не такая уж и мудреная задача.

— Ты сначала до станицы доберись да нос себе не отморозь, энженер, — буркнул из угла Мирон. — А там уж печки выдумывай.

Я только рукой махнул. Ветер выл снаружи, полог дергало, снег шуршал по брезенту. Ночь выдалась та еще. Меня, как самого молодого, в караул на сей раз не ставили. Яков, когда я было подорвался выйти, только ткнул в бок:

— Спи, казак. Придет еще твое время.

Я хотел было возмутиться, но вышло только широко зевнуть. В следующий миг уже отрубился, уткнувшись носом в бурку, укрывавшую могучую спину Артемия.

Просыпался несколько раз. То полог распахнет — задует снегом в лицо, то голоса снаружи.

— Давай, вылазь, Артемий, твоя очередь, — ворчал Яков. — Рот закрыть не забудь, а то снегу в пасть набьет.

Сквозь сон доносились чьи-то шаги, звон стремян, приглушенная ругань. Потом снова темнота и вой ветра. Я слышал, как казаки уходят в караул, возвращаются, сопят, отогреваются.

А я снова проваливался в сон. Видать, мозг решил, что с меня на сегодня подвигов достаточно. Да и в окружении станичников чувствовалась какая-никакая, а безопасность.

Проснулся, когда за пологом было уже довольно светло. Я приподнялся, сел, чувствуя, как затекла спина. Казаки вокруг шевелились: Мирон уже натягивал сапоги, кто-то рылся в поклаже, ища рукавицы.

— Который час, Гришка? — подал голос Мирон, потирая уши.

— Сейчас, — пробормотал я, выуживая из внутреннего кармана трофейные часы. — Почти десять, — выдохнул.

Я выбрался наружу и тут же закашлялся от морозного воздуха. Поправил на голове башлык и огляделся. Снега навалило — мама не горюй. Еще немного, и палатки бы окончательно скрыло. Придется теперь потрудиться, чтобы все это добро откопать.

Сугробы до колена и выше. Лошади стоят плотным кольцом, отних валит пар, будто от чайников. Спины, крупы, гривы — все покрыто настом и наледью.

Вьючные, втиснутые в глубину этого живого круга, выглядели получше, но тоже явно были не в восторге от такой ночевки. Кто-то из казаков обметал коня веником из сухого кустарника, кто-то проверял подпруги.