Книга Жуков. Халхин-Гол, страница 108 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

Штаб снова ожил, засуетился. Но теперь в этой суете была иная тональность — не просто служебное рвение, а осознание того, что здесь, в этом монгольском блиндаже, только что решались судьба не просто сражения, а чего-то большего.

Я вышел на воздух. Ночь была черной, беззвездной. Где-то там, в Москве, один человек только что поставил галочку напротив моей фамилии. Это была не победа. Это была лишь новая отправная точка.

* * *

«Эмка» медленно пробиралась по изрытой воронками степи. Колеса вязли в грунте, смешанном с осколками и гильзами. Воздух был густым, пах гарью, бензином и порохом. Ветер шелестел, колыша обгоревшие лоскуты формы на телах, усеявших землю.

Я стоял, прислонившись к машине, и смотрел. Без эмоций. Просто фиксировал. Черные остовы БТ-7 и «Ха-Го», слитые в мертвых объятиях. Длинные ряды тел, которые похоронная команда складывала для погрузки. Работа была методичной, без суеты. Дело сделано. Теперь надо было убрать.

В стороне, на фоне подбитого японского танка, стоял молодой человек в кожанке с блокнотом. Увидев меня, он направился ко мне, походка твердая, но в глазах — сосредоточенность. Вытянулся, приложил руку к козырьку, доложил:

— Товарищ комкор? Константин Симонов, корреспондент газеты «Красная звезда». Разрешите обратиться?

Я кивнул. Он посмотрел на поле, на санитаров.

— Страшная картина, — констатировал писатель.

— Обычная картина после боя, — так же ровно ответил я. — Бывает хуже.

— Вы так спокойно говорите об этом.

— Что изменится, если я буду кричать? — я повернулся к нему. — Они сделали свою работу. Мы сделали свою. Теперь нужно делать следующую.

— А какая следующая? — спросил Симонов, доставая карандаш.

— Закончить войну. Чтобы это не повторилось. Все остальное — слова. Не думаю, что, даже если бы на Халхин-Голе дела японцев пошли удачно, то они бы развернули дальнейшее наступление. Возможно, что в их далеко идущие планы и входил захват восточной части Монголии, выход к Байкалу и к Чите, к тоннелям, на перехват Сибирской магистрали. Однако практикасразу показала, что им придется ставить перед собой гораздо более скромные задачи. Японские генералы, видимо, полагали, что из-за отдаленности района боев от железных дорог и жизненно важных центров СССР мы не пойдем на дальнейшую эскалацию конфликта, а согласимся принять их, японскую, версию начертания монголо-маньчжурской границы. И вот они просчитались.

Симонов скрупулезно записал мои слова в блокнот. Четким, быстрым почерком. Потом проговорил:

— Я полагаю, то люди должны знать, какой ценой даются победы.

— Люди должны знать, что война — это работа, — поправил я. — Грязная, тяжелая работа. Не геройство, а труд. Вот это, — я обвел рукой все поле, — это не подвиг. Это результат. Результат плохой работы их командования и хорошей — нашей.

Симонов смотрел на меня, стараясь понять.

— Вы не думаете о них? — он кивнул в сторону японских трупов.

— Думаю. Думаю о том, что их командующие зря положили здесь своих солдат. Ошиблись в расчетах. Больше я о них не думаю. Некогда.

Я сделал шаг к машине.

— Пишите правду. Только без лишних слов. Боец сделал свое дело. Остальное — наша задача.

Я сел в «эмку». Симонов остался стоять с блокнотом в руках. Он смотрел на поле, на дым, на санитаров. Потом снова начал что-то писать. Надо будет сказать Воротникову, чтобы принес мне номер «Красной звезды», когда в ней появится материал Симонова.