Книга Гасконец. Том 1. Фландрия, страница 45 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

Как же мало общего имело все вокруг с романом Дюма и фильмами! Даже моё отражение в зеркале, которое утром принес Планше, ничуть не напоминало Боярского. Миледи оказалась не блондинкой, а рыжей, причем куда младше, чем Терехова. Ну только что Портос оставался прожорливымвеликаном, вот и все сходство. Но бог с ней, с внешностью. В де Порто не было и денье от доброжелательного, простодушного и даже туповатого толстяка! Мушкетёр оказался весьма сообразительным и в то же время чертовски хитрым типом. Он был опытным мушкетёром, много кого знал, и судя по его словам, принимал непосредственное участие в околодворцовых интригах. По крайней мере тех, что крутились вокруг королевских мушкетёров и благосклонности Его Величества.

— Я думаю, Шарль, что у вас блестящее будущее, — хитро ухмыляясь, де Порто дружески похлопал меня по плечу. — Де Тревиль гасконец, и гасконцев обожает. Вы отважны, находчивы и, даст Бог, удачливы. Я хочу лично привести вас под стены Бапома. И наблюдать за вашими подвигами из первых рядов.

Де Порто не только оставил Сирано де Бержерака отлеживаться в трактире, он даже заплатил хозяину за постой и возможные траты. Мужчина был безумно благодарен, несколько раз кланялся и вручил нам в дорогу несколько крепких бутылей с чем-то, куда более крепким, чем пиво и вино. Потом он обнялся с Планше, получил от него несколько серебряных монет — понятия не имею, откуда они появились у моего слуги. Конечно же, я был уверен, что меня бы Планше обворовывать не стал. Кстати, слуга не стал никому отдавать или продавать добытую у испанцев лошадь и сейчас гордо сидел в седле. Де Порто бросал на него временами насмешливые взгляды, но молчал.

— Планше, — подозвал я слугу, уже сам будучи в седле. Моя бедная лошадка тащила теперь, помимо меня, два мушкета и две испанских аркебузы. Второй мушкет мне отдал Сирано, сказав, что прямо сейчас он ему без надобности, а я проявляю нездоровую для гасконца любовь к стрельбе.

— Слушай, Планше, я заглянул в кошельки — там золото.

— Ну, да, — кивнул слуга. — Пистоли, месье, испанское золото.

— Но мы всё время говорим «серебро», — не понял я.

Планше тяжело вздохнул, словно общается с умалишенным и вытащил из-за пазухи свой кошелек. Кошелек оказался довольно пухлым на вид. Планше высыпал на руку несколько монет, весьма ловко, нужно признать. Он не выискивал монетки по одной, а сразу вытряхнул на ладонь именно такое количество, какое и хотел.

— Вот смотрите, месье, — пояснил он. — Эта медная, денье. Кинуть нищенке, может быть наскребет таких двенадцать штук на краюху хлеба. Помните?

Я с понимающим лицом кивнул, на самом деле не понимая ни черта. Навык, отлично отработанный мною на всех корпоративных собраниях и конференциях.

— Вот еще одна медная, это двойной турнуа, — слуга указал на монетку с тремя лилиями. — Двойной, потому что в ней два денье. Понимаете?

Я снова уверенно кивнул. Тогда Планше указал на маленькую серебряную монетку. На самом деле, таких серебряных монеток было три, разного размера и с разными гербами.

— Это су, ей мы платим за хлеб и постой. В су двенадцать денье, и су всегда должен быть под рукой, понятно?

Я кивнул. Планше продолжал разговаривать со мной, как с ребёнком, но я был ему даже благодарен за это.

— Поэтому, мы и говорим «серебро», — закончил урок слуга.