Книга После развода. Отголоски любви, страница 16 – Катя Лебедева

— Вы вообще понимаете, что говорите и с кем разговариваете? Мы покупатели, готовые заплатить вам живые деньги, прямо здесь и сейчас, безо всяких ипотек и проволочек! Вы не имеете морального права так с нами разговаривать и отказываться! Это же… это просто смехотворные, детские обиды в вас говорят! Вы сами себя сознательно лишаете огромной суммы из-за каких-то дурацких сантиментов!

Я смотрю на нее, на ее юное, наглое, не знающее потерь лицо, на ее живот, в котором копится моя собственная погибшая мечта, и мне вдруг становится ее искренне, почти болезненно жаль.

Такую глупую.

Такую слепую.

Такую временную.

— Поверьте, не все в этой жизни можно измерить деньгами, — тихо, но очень четко говорю, чеканя каждое слово. — Я абсолютно уверена, что вы без труда сможете найти себе другое, не менее достойное жилье. А не… донашивать чужое, обжитое.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то против, но слова, видимо, застревают у нее в горле, не находя достойного аргумента против такой, неведомой ей логики. Она лишь фыркает и резко, почти грубо тычет локтем Сашу в бок, требуя, чтобы он немедленно вмешался и поставил меня на место.

Я же наблюдаю за этим мелким, унизительным жестом, и последние остатки каких-либо сомнений или призрачной надежды испаряются без следа.

Прохожу мимо них и широко, до упора распахиваю дверь.

— Я сказала все, что хотела. Уходите. И запомните раз и навсегда, у вас просто не хватит денег, чтобы я продала эту квартиру именно вам.

Любовница вылетает первой, зыркая на меня так, что мурашки по коже, Саша же стоит еще секунду, глядя на меня с каким-то странным, не то жалостливым, не то брезгливым выражением лица.

— Ты окончательно и бесповоротно тронулась головой, Мила, — бросает уходя. — Жаль.

Мне тоже жаль, что он такая сволочь. Я захлопываю дверь, поворачиваю ключ, защелкиваю ночной замок и прислоняюсь спиной к холодной деревянной поверхности.

Сердце бешено колотится, в висках стучит, отдаваясь в ушах, но внутри, сквозь всю эту боль, мерзость и унижение, пробивается странное, горькое, но чистое и твердое чувство, что я защищаю свое.

Единственное, что осталось.

Мила

Сегодня Злата ночует у подруги. В квартире невыносимо тихо без ее вечного грохота, музыки и голоса. Тишина давит на виски, но сегодня я ей почти благодарна.

Мы с Леной затеяли самое тяжелое, начали паковать вещи. На кухне, где когда-то пахло моими неудачными варениками и его любимым кофе, теперь пахнет пылью, поднимаемой с верхних полок, и одиночеством.

Я медленно заворачиваю в пузырчатую пленку фарфоровую чашку, ту самую, подаренную Сашей на нашу десятую годовщину. Лена, напротив, с явным раздражением швыряет в коробку столовые приборы, и они звенят, протестуя от такой грубости.

— Я до сих пор в себя прийти не могу, — с остервенением заклеивая очередную коробку широким скотчем, говорит подруга. Резкий, рвущий звук скотча кажется слишком громким в тишине пустеющей квартиры. — У меня просто мозг взрывается от этой наглости! Привести ее сюда? В твой дом? Да я бы им тут такое светопредставление устроила, что они бы по стеночке сползли и лужицей вытекли из дома!

Я молча киваю, делая вид, что полностью поглощена упаковкой очередного блюдца, и ловлю себя на мысли, что помню историю каждого предмета на этой кухне. Помню, как выбирали фарфоровый чайный сервиз, как он шутил, что я слишком бережно к нему отношусь.