Книга После развода не нужно возвращать, страница 48 – Катя Лебедева

Ира резко меняется в лицо, странно бледнеет, и хватается за спинку ближайшего кожаного кресла. Она с такой силой хватает его, что, кажется, вот-вот порвет дорогую обивку.

— Ты… ты не имеешь права… — она задыхается, глаза закатываются, что-то не так. — Мне…

Она делает последний неуверенный, шаткий шаг, и ее подкашивает, и она начинает падать в обморок.

Глеб

Я закидываю ногу на ногу, откидываюсь на спинку мягкого кожаного дивана в своем кабинете. Вечер за окном, а рядом Артем. Мне до сих пор кажется, что в этой тишине звенит отголосок истеричного визга Иры и гулкое эхо захлопнувшейся мистером Эдвардсом двери.

Артем вертит в пальцах бокал, наблюдает за мной. Он как всегда ждет, пока я соберусь с мыслями. Его молчание — это не просто пауза, это давление, и я ему за это благодарен. Оно заставляет меня продираться через хаос собственных эмоций к сути.

— Хитрая сучка, — наконец начинаю говорить, не в силах сдержать ухмылку. На душе странное, почти болезненное восхищение, смешанное с горечью осознания собственного проигрыша. Она переиграла меня, молодец. — Обвела вокруг пальца. Подставила так, что я до сих пор не могу прийти в себя.

Мысленно снова и снова прокручиваю ее ход. Элегантный, неожиданный и неповторимый. Она не металась и кричала, как Ира. Она просчитала все: время, место, реакцию партнеров. Она ударила точно в сердце, и сделала это с холодной головой.

Ее удар, как ни парадоксально, вызывает во мне не ярость, а нечто вроде уважения. Горького, невольного, но уважения. Она, которую я когда-то считал сломленной, оказалась сильнее, чем я мог предположить.

— И ты сидишь тут и улыбаешься. Я ждал всего чего угодно: разборок с юристами, попыток давить на Эдвардса. Но не спокойствия. Почему ты не злишься на нее, Глеб? После всего, как ты можешь говоришь о ней с таким обожанием в голосе.

Я медленно выдыхаю, смотрю на темнеющее небо за окном, на расплывающиеся огни города.

Злость? Она была. Короткая, ослепляющая вспышка, когда дверь захлопнулась за Эдвардсом, и я увидел в его глазах потерю уважения. Это было хуже, чем финансовые потери. Это был удар по тому, что я выстраивал годами. Но ярость тут же угасла, сменилась чем-то другим. Признанием ее силы. И виной. Всепоглощающей, грызущей виной, которая оказалась сильнее любого гнева.

— Злиться на нее — все равно что злиться на ураган за то, что он сносит крыши. Бессмысленно, — поворачиваю к нему голову, и мой взгляд, должно быть, отражает всю ту усталую ясность, что поселилась во мне. — Я брал-то ее хорошей, Артем. Помнишь? Честной, прямой, которая смотрела на меня так, будто я весь мир ей подарил. А какой она стала? Расчетливой,холодной, готовой на подлость, чтобы выжить и защитить своих детей. Кто ее такой сделал? Я. Моя измена. Мое предательство. Я сам выковал эту броню и вложил в ее руку меч. И теперь удивляюсь, что она им орудует. Я сам научил ее бить на поражение, просто никогда не думал, что удар придется по мне.

Он качает головой, усмехается беззвучно, и в его глазах отражается полное недоумение.

— Боже, да ты прямо как философ рассуждаешь. «Я виноват, что она мне бизнес пытается угробить». Слушаю тебя и не верю своим ушам.

— Это не философия, — отрезаю резко. — Это суровая правда жизни. Если ты сломал что-то ценное, ты не винишь его в том, что оно разбилось. Ты либо идешь и чинишь его, кропотливо, терпеливо, либо смиряешься с потерей. Хочешь обратно хорошее, будь готов вернуть хорошее, а не орать, что оно тебя поранило своими острыми краями. Она имеет на это полное право. Больше, чем кто-либо.