Книга Измена. Осколки нас, страница 17 – Татьяна Тэя

— А вы куда с Ликой ездили? — спрашивает.

Замираю возле шкафа, набирая постельные принадлежности на предплечье.

— Да так, нужно было по делам смотаться. Ничего интересного, о чём бы стоило рассказывать.

С этими словами оборачиваюсь и кидаю в Глеба простынёй и одеялом. Тот рефлекторно ловит их и садится на кровати.

— Что это?

— Твоя постель. Ты переезжаешь в гостиную до… лучших времён.

— С чего бы это?

— С того, Глеб, с того. Не могу я спать с тобой в одной кровати, зная, что ты мне изменяешь.

— Погоди.

Он откладывает вещи в сторону и поднимается на ноги, а я сжимаюсь в одну точку и быстро перемещаюсь к окну, чтобы он не заблокировал меня между собой и шкафом.

— Мы же выяснили, что я тебе не изменял.

— Ха… ха-ха, — наигранно смеюсь. — Выяснили? То есть, считаешь, сказал, что не изменял, и я тебе поверила?

— Да.

На его лице проступает уверенность в собственных словах.

Ох, Боже… он действительно считает, что этого достаточно. Это я ему и говорю:

— То есть, думаешь твоих слов достаточно?

— А чего ты хочешь? Чтобы я униженно ползал у твоих ног, извиняясь за то, чего не совершал?

Перед глазами возникает лицо маленькой девочки. Девочки, очень похожей на Глеба.

Я рычать готова от ярости.

— Да… Да! — выкрикиваю. — Для разнообразия почему бы и не поползать?

— Мила, — крепкие руки сжимаются на моих предплечьях.

— Не трогай меня! — вырываюсь.

— Мила! — хватка становится крепче.

— Перестань! — чуть ли не кричу. — Ты делаешь мне больно!

— Тихо, Саньку разбудишь!

Эти слова слегка отрезвляют,но я не меняю своих решений.

— Иди спи в гостиной.

Глеб, прищурившись, смотрит на меня, оценивает. Потом соглашается.

— Ладно. Только ради твоего спокойствия. Только сегодня. Но завтра мы поговорим.

— Ничего не поменяется: ни завтра, ни послезавтра.

Ни через десять лет, — продолжаю про себя. — Дети на стороне не рассасываются сами собой. Они приходят к взрослым родителям, обвиняют их, бросают в лицо обиды и претензии, претендуют на наследство, ненавидят законных жён и сводных братьев и сестёр.

От столь незавидного будущего, которое нарисовала, голова кругом.

— Мила, пожалуйста. Завтра поговорим, я, честно, не понимаю, как тебя убедить, что я не изменял. Хочешь, двадцать четыре на семь буду рядом, ты увидишь, что у меня никого нет: только ты и Санька. Я весь ваш. Всегда.

Автоматически киваю.

Конечно, тут он прав. Любую свободную минуту Глеб проводит рядом с нами, со своей семьёй. Выходные мы всегда вместе в городе или на даче, отпуска у нас всегда совмещённые, мы даже на работу и с работы ездим друг с другом.

Но… если человек захочет изменить, он найдёт и время, и возможность, а в ритме жизни его ничего не изменится.

— Глеб, пожалуйста, — возвращаю ему его же слова, — иди спать в гостиную, оставь меня одну.

До меня долетает сила его выдоха. В нём и напряжение, и несогласие, и желание спорить.

Но Глеб уходит, переступает порог, аккуратно закрывает дверь. Впервые за много лет не поцеловав меня перед сном и не пожелав доброй ночи.

Обхватываю себя руками, ледяные ладони ныряют в широкие рукава белого шёлкового халата, надеясь согреться теплом собственного тела.

Боже… как мне холодно!