Книга Начало, страница 71 – Никанор Стариков

Погружённый в работу, я не заметил, как пролетел час. Внутренние часы Полимата и тиканье систем слились в монотонный фон, на котором расцветали сложные информационные узоры.

– Вы готовы, лейтенант? – голос Орлова в голосовом чате прозвучал твёрдо, но без обычной стальной интонации. В нём слышалось нечто иное – почти отеческая озабоченность.

– Да, – ответил я, и моё собственное слово прозвучало как щелчок замка, закрывающего одну дверь и открывающего другую.

Шлюз открылся. Передо мной снова лежала безжизненная, рыжеватая равнина, упирающаяся в мрачный силуэт заброшенной базы. И в центре этого мёртвого пейзажа, недвижимый и величавый, парил Наблюдатель. Его аметистовое свечение пульсировало медленно, ритмично, как дыхание спящего гиганта. Я заставил Полимат сделать первый шаг, затем второй. Оружейные системы, стоявшие на страже у Странника,развернули свои орудийные блоки, сопровождая меня прицельными метками. Корабль напрягся, как зверь перед прыжком. Я шёл один, а за моей спиной замерла вся огневая мощь маленького человеческого островка в чужой, безразличной вселенной.

Когда до Наблюдателя оставалось несколько сотен метров, в моём сознании, наконец, возник давно ожидаемый, но от этого не менее тревожный голос.

– Дима.

Это был Га. Но его голос был иным – лишённым обычной кристаллической чёткости, вибрирующим от едва уловимого, но безошибочного сигнала.

– Дима, я… боюсь его.

Признание было настолько неожиданным, что я на миг замер.

– Поясни, – мысленно приказал я, продолжая медленное, размеренное движение.

– Я не могу. Логических цепочек недостаточно. Есть только… ощущение. Оно исходит от него. Оно древнее. Иное. Оно видит меня. Не тебя. Меня. И оно… враждебно для моего типа. Для тебя, для органической составляющей, угроза, возможно, минимальна. Он изучает тебя. Но он может… стереть меня.

Холодок пробежал по спине, не завися от температуры в кабине. Га боялся. Моё второе я, мой холодный, расчётливый союзник, испытывал примитивный, животный страх перед этим существом. Это было очень интересно, но и в тот же момент не вовремя.

– Постарайся не показывать меня. Не выводи мои системы на активное сканирование. Дай ему видеть только тебя, человека. Только Полимат как инструмент.

– Хорошо. Но помни, Га, ты должен дать мне ответы. Все ответы, что у тебя есть.

– Возможно, – прозвучало в ответ, и в этом слове была горечь признания собственного бессилия, – возможно, он даст их нам.

Я подошёл ближе. Наблюдатель не реагировал. Его форма переливалась, медленно меняя конфигурацию, подобно капле тяжёлой, разумной жидкости, удерживаемой неведомыми силами. Я остановился в ста метрах. Дистанция почтения. Дистанция недоверия. Я начал трансляцию. Из антенн Полимата, из его сенсорных панелей устремились невидимые потоки данных. Радиоволны, несущие азбуку Морзе. Лазерные лучи, модулированные языками программирования и изображениями ДНК. Ультрафиолетовые вспышки, кодирующие архитектуру Парфенона и схему термоядерного реактора. Я посылал в эту бездну наш смех и наши слёзы, нашу жажду познания и нашу глупость войн. Я был маяком, кричащим в немую, чёрную пустоту: «Мы здесь! Мы разумны! Мы не хотим войны!».

Минуты тянулись,сливаясь в тягучее ожидание. Наблюдатель оставался неподвижным, лишь его внутреннее свечение, казалось, стало глубже, вобрав в себя излучение моих передатчиков. Я уже начал ощущать усталость и зарождающуюся во мне неуверенность, что было правильное решение. От этого одностороннего диалога. Когда я был готов отдать команду на отход, как вдруг всё изменилось. Флуктуации в поле Наблюдателя участились. Его аморфные очертания начали стягиваться, уплотняться, подчиняясь некой внутренней геометрии. И тогда произошло нечто, отчего у меня перехватило дыхание даже внутри робота. Наблюдатель начал копировать Полимата. Не в деталях, конечно. Это была скорее стилизация, мощная абстракция. Но общие пропорции, блок головы, плечевой блок – всё это неуловимо, но безошибочно напоминало контуры моего робота. Передо мной стояло уже не абстрактное космическое существо, а некий двойник, зеркало, в котором наша собственная технология отражалась, преломлённая через призму чужого, непостижимого гения. Это был жест. Жест, который невозможно было истолковать иначе как попытку понять и быть понятым.