Книга Щенки, страница 155 – Дария Беляева

Из Ратмирово мы шли по раздолбаной, долгой, заснеженной дороге. Проехать тут и летом бывало проблемой, а вот пройти пускай нелегко, но по-своему даже приятно. Пилишь себе по снегу, как большая ездовая собака.

– Я устал! – сказал Хитрый, смелый и самый сильный.

– Чего? Ты на мне едешь!

– Пейзаж однообразен!

– Я тут в первый раз был, – сказал я Тоне, подхватив ее, чтоб перенести через канаву, – когда еще Волошин живой по земле ходил. Старший, который. Он хороший был человек, но меня не любил совсем. И вот, знаешь,что помню? Как-то вечером он сидел на крыльце, мы выходили с Антоном и Юркой к друзьям, в казаки-разбойники играть. Ну и вот он подозвал меня к себе, а Антону с Юркой махнул, мол, идите. Я почему-то думал, что мне за что-то достанется от него. Он-то обычно на меня и не смотрел. А тут говорит: Витя, ты не виноват в том, что мне не нравишься. Ну, я стою, молчу, продолжения жду. А он такой: это всё. А что всё? А зачем мне это знать было? Ну, короче, я тогда ничего не понял. А потом вот понял. Он имел в виду: не моя беда, не моя вина, и я, маленький, не должен был про себя плохо думать оттого, что бесит его вид мой. Это, по-моему, хорошо. Это честно. Видишь, ностальгическое у меня настроение.

– Я не удивлена. Это ведь место твоего детства. Ты многое вспоминаешь, это интересно.

– Как думаешь, что мы там увидим?

– Надеюсь, что не мертвую Арину.

– Знаешь, я думал, что когда-нибудь фляга свистнет у Юрки, а не у Антона. Я имею в виду с масштабом.

– Еще не вечер.

– Спасибо на добром слове.

– Как я понимаю, у всех у вас должна свистнуть фляга, пользуясь твоей терминологией.

– И ничего не поделаешь?

– Почему же? Ты справляешься. Ты почти нормальный, хотя у тебя пчелы в голове.

– Назови так свою поэму обо мне, ладно?

– Но я не пишу стихов.

– Ты же филолог, напиши поэму обо мне. Это будет лестно.

А деревня, да, была уж не деревня детства моего. Разделенная на две части – дачно-холмовая и низинно-местная, она и с той, и с другой стороны выглядела печально. Никого не было на улице, бабки по домам, небось, сидели в такую-то погоду. И только заснеженная дорога и покосившиеся, давно не крашенные домишки. Всегда она была маленькая деревня, но теперь совсем мертвой мне показалась. Откуда-то издалека залаяли собаки – доказывая, что здесь есть кое-какая жизнь. Покамест.

А помнилось, как народ был, и ребятня: друзья, подружки. Может, летом оно тут получше. А может и нет. Пошли на холм, где еще тише – без дачников-то.

– Я б тебе кое-что показал, если б время было. Колодец дальше красивый, и баба Настя, у которой мы козье молоко брали, она померла, небось, уже.

На холме стояло несколько более или менее приличных домов. Наш – не среди них. Я имею в виду: мы все хотели перестраивать дом. Ко мне это мало относилось, но Юрка с Антоном хотели. Хороший сделать, на века. И вот мне от этого особеннокак-то неприятно стало, потому что, как оно теперь сложится, было неясно. Может, никогда никто этот дом и не перестроит – так и останется стоять, гнить, как те, низинные.

Волошинский дом стоял на краю деревни. Дальше, за полем, шел лес. В детстве я его отлично знал – небольшой, но густой и дремучий, лес-лес-лес, лес это чудо из чудес.

Дом выглядел странно, не пустым, но одиноким.

– А ключ? – спросила Тоня.