Книга Ловец акул, страница 104 – Дария Беляева

Но это не только подтверждает, что я тупорылый, как баран, есть и еще кое-что, даже самое важное в этой истории. Я верил, что по-другому нельзя никак, что можно только окунуть ее во все дерьмо, в котором я плавал сам. Что это и есть честность, это и есть любовь.

Был молодой, а молодые глупые все, ну или большинство.

В общем, чем ближе она была ко мне, чем дальше продвигалась по линии, протянутой по Москве между нами, тем сильнее и отчаяннее колотилось мое сердце. Думал вмазаться, но не стал. Я ж скажу ей, что я наркоман, а это лучше не удолбанным делать.

Торчки мои ржали, кто-то все время приходил и отвлекал меня, сменялись люди в доме, а я оставался с однойи той же своей проблемой.

Ну, или там я был моей главной проблемой, это как сказать. Сам себе Буджум, ха!

А потом Люси приехала, и я открыл ей дверь, и она сначала наморщила нос, потому что запашок у нас стоял своеобразный, а потом округлила глаза.

— А я там тебе картошки пожарил, — сказал я. — Кстати говоря.

Бровка ее поползла вверх.

— Ты меня куда позвал?! — рявкнула она.

— К себе домой, — сказал я, молясь, чтобы Олежка не курсировал между кухней и комнатой, как он иногда любил. Какой у нас неловкий получался разговор, огонь вообще.

Люси казалась одновременно испуганной и адски разозленной.

— Подожди-ка, — сказала она. — Ты серьезно сейчас?

— Очень серьезно. Я хочу поговорить, и все такое.

— Все такое?

— Пойдем поговорим.

— Я не переступлю порог этой квартиры, — на лице у нее появилась такая брезгливость, что оно показалось мне почти незнакомым.

Ну и да, со своей точки зрения Люси была абсолютно права. Она всегда была хорошей девчонкой. Очень и даже слишком.

Я крикнул Антоше:

— Последи за всем!

Антоша крикнул в ответ, что его кроет. Я приложил руку ко лбу.

— Справится, — сказал я самому себе.

— Пойдем выйдем.

— Да уж, — сказала Люси. — Пойдем выйдем.

И мы спустились вниз, и сели на ту же скамейку, на которой лежал труп Ленчика, и я снова вспомнил о том, какой он был милый и мертвый, и как смотрел этими новыми дохлыми глазами в небо, которое теперь уже потемнело. И Ленчика, небось, родители уже нашли. В том месте, где меньше всего хотят найти загулявшего ребенка — в морге.

Я больно схватился за щербатую спинку скамейки, так что всю ладонь занозил. Мы сидели на той скамейке, где он лежал, а Люси-то и не знала. Не знала, что сидит тут теперь вместо трупа.

— Даже и не знаю, что сказать, — протянула Люси, теребя на коленях джинсовую юбку. Под расстегнутой легонькой курточкой на ней был ковровый свитерок, и мне хотелось снимать с него катушки.

— Зато я знаю. Я банчу. И я наркоман. Сижу на ханке.

Люси посмотрела на меня своими синими в этот поздний час, ночными глазами. Это был очень холодный, впервые по-настоящему звездный взгляд. Так известные актрисы, наверное, смотрят на простых мужчин. Я вдруг ощутил себя очень простым, как инфузория туфелька, реально.

— И как долго это продолжается?

— Почти с самого начала, — сказал я. — Чжао дал попробовать, когда я начал уставать, о гробах говорить и всякое такое.

— Почему ты мне не сказал?

Голос механический, как у телки, объявляющей о прибытии поезда.

— Ты меня допрашиваешь, как ментоша.

Она улыбнулась.

— Нежно так, ментоша.

И тут же снова стала другой, худшей на свете школьной старостой.