Книга Ловец акул, страница 200 – Дария Беляева

Всего, что со мной наслучалось, и не рассказать было. Так что я спросил:

— Браток, ты мне расскажи про радиацию?

— Что за слово такое, браток?

— Модное.

— Модное, — повторил Юречка ворчливо, и я подумал, что учителем он мог бы быть неплохим. — Что тебе про радиацию рассказать?

— Ну, вот про ту, которая есть в Чернобыле. Про ту, которая оттуда взялась.

— Радиация не взялась из Чернобыля, она есть везде. Просто концентрация разная.

Я почесал башку, покивал.

— Ну да, ну да. Так она опасная? Там, в Чернобыле. Если бы кто-то решил туда поехать, он бы там немедленно умер?

Юречка вздохнул. Вполне в моем стиле было звякнуть ему посреди ночи, чтобы спросить про радиацию просто так. Ну, в голову мне это пришло. В детстве я ужасно заебывал Юречку своими вопросами. Ну, классика. А почему небо синее? А почему трава зеленая? А почему трамвай звенит? А почему корова мычит?

— Ну, — сказал Юречка. — Немедленно — это сильно сказано. Я не думаю, что сейчас от визита в Чернобыль у человека случится острая лучевая болезнь, но последствия для здоровья могут быть самые плачевные. Опухоли разные, лейкемия, даже ранние инфаркты связывают иногда с радиацией.

— Ну да, ну да, — сказал я. — Все, кто вскрывал гробницу Тутанхамона умерли. Кто через пять лет, кто через десять, кто через семьдесят, но все умерли, это точно!

Мы засмеялись. В детстве это был наш любимый анекдот, такой глупый, но все равно забавный.

— В любом случае, — сказал Юречка. — Концентрация радиации неодинаковая, одни показатели в Припяти, другие у границы зоны отчуждения, но между этими точками они могут разниться еще сильнее. В общем, это сложный вопрос. Можно остаться инвалидом, а можно эту самую радиацию даже не заметить.

Мы помолчали, потом я сказал:

— Спасибо.

— А с чего такой вопрос, Вась?

— Да, — сказал я. — В журнале попалось, стало интересно.

— В каком?

— "СПИД-инфо".

— Дурак ты, Вася. Как у тебя вообще дела?

— Да нормально. Ты деньги получил?

— Получил, спасибо.

— А дома как?

Юречка помолчал, потом сказал неуверенно:

— Мама странная.

— В смысле?

Уж если Юречка, вечный мамкин подпевала, считает ее странной, то мать, вестимо, дала стране угля.

— Ну, никак не могла вспомнить, как папино отчество.

— Ну и ладно, — сказал я. — Я тоже не помню. Слушай, а если бы я оказался в Чернобыле, то радиация пробралась бы в мои кости и стала бы ждать, и я бы ничего не почувствовал, а потом мое тело бы разрушилось, и кожа бы клоками слезла?

— Я же говорю, — сказал Юречка. — Что нет.

— Ладно, спасибо.

И все равно было жутковато.

— Вась, иди спать, нечего тебе полуночничать. Ты нервный.

Я улыбнулся, чуть не расплакался.

— Ты лучший брат вообще.

— Хорошо, что не браток. Сейчас криминала много, смотри не вляпайся никуда.

— Будет сделано. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Я положил трубку и еще какое-то время стоял в коридоре, слушая стук веток о кухонное окно.

Утром Гриня неожиданно вышел меня проводить. На улице была слякоть, под утро прошел дождь, и мне, не выспавшемуся, тяжело было даже думать о том, как я пойду в этот холод. Мы с Гриней стояли в коридоре, и я сказал:

— Скоро приеду.

А Гриня сказал:

— Подожди-подожди.

Он сгонял по-быстрому в свою комнату, вернулся и что-то положил мне на ладонь. Я глянул — иконка нательная с Божьей Матерью. По-моему, икона эта называется Семистрельной, там у Матери Божьей семь мечей в сердце. У деда такая на даче стояла. Мне в детстве эта икона казалась очень страшной, и так обидно было за эту грустную, добрую женщину, что она страдает.