Книга Ловец акул, страница 202 – Дария Беляева

Закупились, погрузили все в машину, к лопатам и оружию.

— Главное, чтобы на границе не шмонали, — сказал я, расслабившись, но Вадик снова стал мрачный придурок.

Было самое начало октября, периодически заряжал дождь, ветер нес в лобовое стекло подгнившие листья, но, когда небо прояснялось, такая хрустальная чистота стояла вокруг, что, казалось, воздух должен звенеть от любого движения.

Как отъехали от Москвы и понеслись по русской дороге, не всегда сносной, так у меня сразу настроение улучшилось, и я все не мог на красоту насмотреться. Пушкин же осень любил, или кто? Он вроде чувак не депрессивный, откуда у него такая любовь к осени? Оттого, что она золотая?

Не знаю, я до этого момента осень, наверное, терпеть не мог. Да ну, слякоть, грипп ходит, скользко, мерзко. А вот тогда впервые я ее понял и даже полюбил. Не как Пушкин, но все-таки, ну хоть немножко.

Я имею в виду, это грустно, когда все умирает, но в то же время мы неслись на всех парах сквозь этот хрустальный воздух, и коричневые поля, и белое небо, и черные россыпи птиц на нем, и стремительно рыжеющие леса. Во всем была какая-то сердечная боль, но и радость тоже. И я размышлял о том, какой у нас простор, когда смотришь на поле, и у него нет края, как у моря. И так мне дышалось легко, и все я думал, глядя на полузаброшенные деревушки, домишки из прошлого, покосившиеся и тесные, как гробы, глядя на кладбища с крестами, укрытыми треугольными крышами, словно избушки, глядя на мелкие церковки, совсем воздушные в своей белизне. Я думал, что Россию можно нормально понять только осенью. Что тогда она открывается, и вот эти ее кладбища и заброшенные деревушки, поля бесконечные и длинные хребты золотых лесов — это все создано для любви и для смерти.

Красиво. Я весь напоился торжественным чем-то, но в то же время нежным, и захотелось мне сесть и отдохнуть тут, в поле, и глядеть на небо, пока я что-нибудь нормально про жизнь не пойму. Наверное, русский человек от такой природы и мечтатель. Склоняет думать.

Хотя Вадик, вот, по ходу поездки становился все мрачнее и мрачнее, когда я выныривал из раздумий своих, чтоб поболтать, он всегда огрызался. А у меня ж язык за зубами не держится, я долго молчать не могу.

— Заебал ты меня, — сказал я. — Нормально бы могли пообщаться. Нам с тобой еще вместе дело делать.

— А то я думал, нахуя ты тут сидишь, — сказал мне Вадик так ядовито, как только мог. Но я подумал, что в душе у него наверняка есть какая-то загадка, как у бабы. А то с чего человеку быть таким мрачным даже при нашем-то образе жизни.

В Брянске постояли немножко, но шмона не было. Хохляцкие хлопчики тоже особо не парились, паспорта наши глянули, да и все. Не, мы были готовы, денег нам Смелый достаточно дал, на все, так сказать, нужды, но все обошлось.

Я такой обрадовался, а Вадик мне:

— Не твое же бабло, чего его беречь?

— А мы скажем, что шмонали, и мы им на лапу дали. А деньги себе заберем! Как тебе такое?

Хотя с Вадика сталось бы и стукануть на меня. Но он только пожал плечами.

— Бабло это хуйня, — сказал Вадик.

— А зачем ты этим тогда занимаешься?

— Убивать люблю.

— А, — сказал я. — Понятно. Я тоже.

Светский разговор, значит. Я вытащил из кармана фотку мужика, принялся его рассматривать. Он был неприметный, так что надо было все до мельчайших деталей запомнить, в башке чтоб он у меня отпечатался.