Книга Ловец акул, страница 204 – Дария Беляева

Я тогда сразу понял, почему все ж таки тут граница строже, чем у России с Украиной.То есть, понятное дело, нехуй шароебиться по зараженной радиацией местности, но кроме того кое-что было. Граница между зоной отчуждения и обычной человеческой Украиной была совсем другого уровня, достойная самой лучшей защиты. Это была граница между нашим миром и каким-то совсем другим, миром без человека и без всего такого, что с ним связано, без грязи этой, без ненависти, но и без любви.

Красотища это была неописуемая, но чужая и далекая, словно на другой планете, только похожей на нашу. Я стоял перед этим новым миром, и мне было реально страшно. В нем я казался себе таким маленьким.

Природа буйствовала без человека. Трава вымахала по пояс, покосившиеся под напором земли столбы электропередачи с оборванными проводами грозились вот-вот упасть. Деревья росли тесно друг к другу, кучно, никто их не вырубал, никому они были не нужны, а потому жили и жили, и леса делались все гуще. Ничего странного в этой природе не было. Обычный наш лес, обычная наша трава, колоски, которые жуешь в деревне, тоже росли — грызи не хочу, да только отравлены они.

В этом, наверное, и была главная торжественность, главная необычайность этого места — в том, что оно мне больше не принадлежало. Я имею в виду: ни мне, ни кому либо другому на Земле из людей.

Совершенно ничья, совершенно нейтральная зона.

Я покурил и окурок почему-то не выбросил, забрал с собой и кинул в бардачок. Не хотелось здесь мусорить, у меня появилось к этому месту какое-то языческое почтение.

Я открыл багажник, достал из ящика бутылку водки, отвинтил крышку и сделал долгий, горький глоток. Должно было изгнать радиацию. Я снова залез в машину, и Вадик тут же отобрал у меня бутылку, отпил.

— Ох, ебать, ты светишься уже, небось.

— В темноте увидим, — сказал я. Но, думаю, даже если б у меня потом нашли какую-нибудь лютую болячку, оно бы все равно того стоило, этот момент, когда я стоял и курил, глядя в белое небо, которое меня не знает.

Ну, вот, а дальше удивления было все больше. До самой Припяти мы так и не доехали, ну, какой дебил будет там прятаться. Да и не самоубийцы мы, если на то пошло. Короче, все эти заброшенные многоэтажки и раздавленные детские игрушки, забытые в спешке вещи — это мы не посмотрели. Ездили, в основном, по деревням.

Ну, как ездили. С дорогами творился какой-то пиздец,они сплошняком заросли, частенько просто прерывались, и нам приходилось пиздовать пешком.

Всюду был лес, он не кончался даже с началом деревень. Вообще можно было по следам кабанов просечь, пустая деревня или есть самоселы, я это быстро понял.

Где кабанов ходит много, там ловить точно нечего. Эти твари буйные, с человеком они не уживаются. Мы и сами их видели: здоровые лбы, очень агрессивные, побежали на нас две дуры такие, пришлось в воздух стрельнуть. И какой был выстрел — на весь мир раздался, на всю Землю как будто.

Все это зачаровывало — окна без стекла, ветки кривых деревьев, нырявшие в здания, просевшие фундаменты, обросшие толстым слоем мха заборы, трава, пробивавшаяся везде-везде.

— Как думаешь? — спросил я как-то. — А тут волки есть?

— Какие волки, Вась?

— Двухголовые, — засмеялся я.

— Дебил, — сказал мне Вадик, но по его лицу я видел — он заволновался. Каким бы ты ни был крутым мужиком, а что серенький волчок укусит за бочок, это в тебя с детства вбито.