Книга Ловец акул, страница 207 – Дария Беляева

— Был такой Савел, его по голове ударило, — сказала бабуся загадочно. — И он стал Павел.

— А этот же Егор, — сказал я. Вадик хмыкнул.

И вот Егорка отрекся от своей прежней криминальной жизни, все бросил и стал жить с чернобыльской старушкой. Чем не искупление всех грехов бабульке на старости лет от одиночества помочь?

Молился, говорила, истово. Ну, это мы знаем. Заставь дурака Богу молиться, ну и далее там.

Говорил:

— Лучше бы мне подохнуть.

И вымолил, видимо.

— Он, бедный, болеет.

— Чем болеет, бабушка? — спросил я.

— Дохает, как собака, от воздуха этого, кому понять-то.

В общем, так она его жалела, так переживала. А мужик, может, и вправду исправиться решил. Ему же тут отчитываться ни перед кем не надо, тут все настоящие.

Объявился он к ночи, и мы вышли во двор.

— Егорка, — крикнула бабуся. — К тебе из милиции пришли!

Во дура старая, думал я, сейчас Егорка-то и утечет.

А он вышел в круг света от керосиновой лампы, заросший такой старец деревенский, хотя был совсем молодой. Я глянул ему в глаза, а он мне. У него были покорные, совершенно не бандитские глаза.

Он стоял на месте, хотя мог убежать — ночь была темная, я был пьяный, все шансы есть. А он стоял иглядел пронзительными, человечьими глазами. Хуже животного, в которое надо стрелять, только человек, в которого надо стрелять.

Вот один на один, когда пыла нет, и жара нет, это неприятно.

Но я выхватил пистолет и выстрелил два раза, оба ему в грудь, это в темноте легче, чем по голове мазать. Хорошо, рубашка у него была белая.

Глянул на Вадика и вдруг понял, что у него в руках и пистолета нет. Он смотрел куда-то туда, в Егоркину сторону. Бабуся причитала, голова тут же разболелась.

— Что ж вы делаете, хлопчики?! Что ж вы наделали-то?!

— А мы не хлопчики, — сказал вдруг Вадик. И это, если мне не изменяет память, было первое, что он за последний час выдал. — Мы не хлопчики, мы мрази.

Мужика мы пошли хоронить на другой конец деревни, чтобы бабка не шумела, хотя все равно долго еще слышали ее причитания, но, в конце концов, она угомонилась. Спать, наверное, пошла. Ну, не в милицию же за тридцать километров? Вадик шел за мной какой-то потерянный.

Я его все спрашивал, чего он, а Вадик все молчал.

Выбил я дверь в одном из сараев, подсветил фонариком, нашел ржавую лопату, потом еще одну, вручил Вадику.

— Пошли копать. Только землей его утром забросим, а? Надо сфоткать при свете, как Смелый сказал.

— Ага, — сказал Вадик неожиданно мирно.

Я был полон сил и энергии.

— Как там Егорка?

Под безжалостным светом фонарика его простецкое лицо все равно казалось очень красивым.

Я начал копать чей-то огород, Вадик стоял на месте.

— Ну? — сказал я. Он, постояв еще, взялся за лопату. А Егорка лежал, никуда не спешил. Теперь он, зато, успокоился. Это дорогого стоит — покой. Даже жизни, иногда.

Но какое же красивое было у Егорки лицо, никогда я не видел таких прекрасных мертвых. Всегда в них что-то противное есть, а он был хороший, как живой почти, и две дырочки в груди ему словно бы никак не мешали.

В общем, сбросили его в могилу, глянули на звездное небо.

— Да уж, — сказал я. — Предлагаю утром тронуться. Пошли в дом какой-нибудь.

— А как же радиация? — спросил я сам, когда Вадик промолчал.

— А хрен с ней, с радиацией, — ответил я.

Какой-то Вадик странный был, нереально.