Книга Ловец акул, страница 209 – Дария Беляева

— Сука! — слышал я, и понятия не имел, кто говорит из нас с Вадиком. Рука моя с ножом, она немножко отдельной жизнью жила, как бы сама по себе, так что я очень удивился, когда лезвие по рукоять вошло Вадику в живот.

А там уже просто было не резон останавливаться.

Когда нож входит в человеческую плоть, это не так и страшно, не так и отличается от разделки мяса, это я еще с того трупа в доме Олега Боксера понял. Вот только сейчас на руку мне хлынула живая, теплая кровь.

И я очень испугался, я очень боялся, что Вадик сейчас будет на моих глазах долго и мучительно умирать, что он будет глядеть на меня, смотреть так ужасно, что я увижу, как он умирает.

Поэтому я его еще десять раз ножом ударил. Как — не помню, разве что звук помню, с которым плоть расходится — это приметный звук, незабываемый.

А потом я уже сидел над ним, и он был глубоко мертв. И я, знаете, рад, что упустил тот конкретный момент, когда он откинулся.

Живот у него остался разворошенный, конечно, кровь все брюхо залила, видно было мясо, розовый кусок кишки. Вот как раз на куске кишки я понял, что это все непоправимо. И что теперь назад уже никак, при всем желании.

Я обхватил голову руками, и до меня дошло, что я пачкаю волосы кровью.

Тогда я завыл, бессловесно, потому чтоне было у меня нормальных слов для этой ситуации. Оказалось, убить человека можно и так. Это тоже легко. Можно убить знакомого человека. Такого, какой тебе, в принципе, нравится.

Да без проблем.

Я прижал окровавленный нож к своему горлу, я подумал: чик, и все. Выключим-ка свет.

Просидел так полчаса, наверное, потом встал, умылся водкой, чтобы заразу Вадикову не подхватить, выпил, нож отбросил.

Господи, Боже ты мой, кем я умудрился стать?

Я этого человека не знал, честное слово, я понятия о нем не имел, что он так близко.

Хорошо, на самом деле, что в том чернобыльском доме не было зеркал.

Я прокачался на стуле до рассвета, потом сходил к тачке, принес фотик и сфоткал Егорку. Затем к Егорке кинул Вадика.

— Ну, — сказал я. — В добрый путь, Вадюша.

А Смелому я планировал доложить, что Вадик погиб, так сказать, при исполнении. Смелый-то не знает, что Егорка был вооружен только грустными глазами. Погиб наш Вадик, свет очей. Бывают в жизни огорченья, и вместо хлеба ешь печенье.

Бабуське я оставил тушенку с килькой, во искупление, что ли, а, может, просто жалко ее стало. Она ко мне не вышла. Все никак мне не хотелось могилу зарывать, я и по округе погулял даже, глянул в небо — и снова клин журавлей, нестерпимо печальный.

Но непогребенным человеку быть нельзя, какие бы у вас ни были с ним конфликты.

И я вернулся, и я зарыл Егорку с Вадиком вместе. Раз уж Егорка Вадику так по сердцу пришелся.

А иконку, которую мне Гриня подарил, я вложил Вадику в руку — на дорожку. Мое злое сердце она все равно не умягчала.

Поебать ли мне на человеческую жизнь? Ну, наверное. Даже скорее да, чем нет. Но почему тогда мне так плохо было от того, что я возвращался домой один?

Зарезать Вадю оказалось легко, очень легко. Наверное, если задуматься, то даже почти приятно (победить хоть где-нибудь приятно всегда), но потом на ум приходили всякие сентиментальности, от которых никак нельзя было отделаться.

Я хорошо помнил, как кость проглядывала в ранах на его ладонях — вот это я понимаю, человек не хотел умирать. Наверное, раны на ладонях я помню даже лучше, чем на животе (ну, кроме той, из которой выглянула кишка).