Книга Марк Антоний, страница 269 – Дария Беляева

Он улыбнулся снова, хотя глаза стали печальны.

— Повод невеселый, Антоний. Мое наследство…

— О, — сказал я. — Да, конечно. Причудливый выбор!

— Безусловно, — согласился Октавиан. — Я этого не ожидал. Но моему дяде виднее, не правда ли?

Вот сейчас пишу и думаю: какая зараза. Но на самом деле Октавиан не пытался меня задеть. Он говорил очень доброжелательно. Почти всегда он говорил очень доброжелательно. Его нервную натуру выдавали лишь движения. Он часто смотрел на часы.

Да, часы на его запястье: электронные, толстые, ярко-синие, а на ремешке — звезды и белые лошади. Детские часы на детской еще руке. В темноте лошади и звезды светились. Октавиан не расставался с этими часами никогда, разве что приходилось менять батарейки.

Так вот, когда в очередной раз Октавиан поднес запястье к самому носу и глянул на циферблат, я спросил его раздраженно:

— Куда-то спешишь?

— Вовсе нет, просто привык контролировать время, — ответил Октавиан. Мы одновременно глянули в окно. Погода стояла хорошая, по-настоящему майская, приятная жара, и все уже зелено. Мне захотелось прогуляться, и Октавиан стал для меня еще более нестерпимой мукой.

— Послушай, — сказал я. — Когда Цезарь составлял это завещание, он явно не рассчитывал на скорую смерть. Пойми, Октавиан…

— Цезарь, если можно.

— Пойми, Гай Юлий Цезарь Октавиан, — фыркнул я. Меня вдруг затошнило от него. Этот приятный молодой человек пользовался именем моего друга с такой беспардонностью, словно у него никогда не было собственного.

— Так вот, — продолжил Октавиан. — По поводу завещания. Безусловно, мой дядя не думал о том, что судьба заберет его у нас слишком рано. Но он допускал такую возможность. Именно поэтому он вообще оставил это завещание. Предположу, что он рассчитывал умереть нескоро, и в таком случае я был бы вполне зрелым к моментувступления в свои права. Однако дядя не мог упустить из виду вероятность внезапной смерти. И если в его завещании наследником называюсь именно я, значит он предполагал, что я должен вступить в свои права, сколько бы лет мне ни было на момент печального известия.

Я сжал зубы.

— М-м-м.

— Я здесь не ради себя. У меня нет страсти к деньгам. Однако же, я обязан народу.

— Чем же ты обязан народу, щенуля? — пробормотал я. Октавиан вскинул брови, покачал головой, но сначала ничего не сказал. Небольшая пауза, и он, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Как ты знаешь, мой дядя завещал каждому римлянину по триста сестерциев. Мне нужно вступить в свои права наследника, чтобы выплатить эти деньги.

Я захохотал.

— Да что ты говоришь? Завещал! Как же! Ты, дурачок, мы не можем разбазаривать деньги просто так. Государство, Гай Юлий Цезарь Октавиан, не работает таким образом. Я отдам тебе эти деньги, и что же? На что мы потом будем закупать хлеб?

Октавиан облизнул пересохшие губы.

— Дела Рима после смерти дядюшки так плохи? — спросил он.

И тут я понял, что попал в собственную ловушку. На самом деле, дела были вполне хороши, во всяком случае, финансово. Однако, говоря Октавиану, что нам следует подзатянуть пояса, я косвенно обвинял себя в растрате государственных денег.

— Нет, — сказал я неохотно. — Но заговорщики еще живы, кто знает, в какой момент нам понадобится кормить армию и обеспечивать ее передвижения. Ты в курсе, что это недешево?