Книга Марк Антоний, страница 272 – Дария Беляева

Однако, умник смог и это свидетельство грядущей неудачи повернуть в свою пользу.

Уже на следующий день по городу поползли слухи, что эта необычайная комета — гений Цезаря, вознесшийся на небо.

Прекрасно, не правда ли?

Следующий шаг Октавиана и вовсе гениален. Умный человек, как любил говорить Цезарь, не боится рисковать. Октавиан начал распродавать собственное имущество с единственной целью: выплатить римским гражданам обещанные Цезарем деньги, которые я, такой подлец, зажал.

Разумеется, подобное великодушие не могло остаться незамеченным, как и моя ненасытная жадность.

При этом, милый друг, я клянусь тебе, что удерживал эти деньги не только из жадности, не только из злости, но и из страха перед государственным банкротством в неспокойные времена. Отчасти то, что я говорил Октавиану, было правдой — этим деньгам можно было найти лучшее применение.

Одновременно с тем, как Октавиан завоевывал любовь простого народа, я усугублял свой конфликт с сенатом, продолжая настраивать их против себя самого весьма волюнтаристской политикой.

Когда Октавиан собрался стать народным трибуном, я принялся чинить ему всяческие препятствия, и своей борьбой с ним изрядно запугал и утомил сенаторов.

Однажды я даже крикнул Октавиану, что если он не прекратит свою вот эту прекрасную деятельность, дело кончится для него плохо. Что, конечно, не добавило мне популярности ни в чьих глаза, кроме, может быть нашего с тобой любимого брата Гая. Гай любил всякую ублюдочность, этого не отнять.

Тощая мразь, кстати, тоже не упустила случая меня подставить.

Брут на тех же июльских играх должен был ставить спектакль. Он, конечно, намеревался воплотить на сцене трагедию про своего великого предка, изгнавшего царя Тарквиния. Но, по причине отсутствия Брута, я поручил организацию спектакля Гаю. Он заменил пьесу, однако представил на сцене нечто настолько кровавое, что оно выглядело, в конечном итоге, сатирой на мою жестокость.

Вот так вот. Мне во всем не везло, и я ничего не понимал. Чем больше правильных ходов делал Октавиан, тем больше я терялся и ошибался. Он вывел меня из хрупкого равновесия.

Фульвия говорила:

— Убей мальчишку и все дела.

Я отвечал, что делать это нужно было сразу. Но почему я не решился? Пожалел бородатого ребенка?

Отчасти, но не только. Я просто не воспринял его достаточно серьезно.

Октавиан был осторожной маленькой сволочью. Единственная правда о нем — вот эта нервозность. Из-за нее, из-за этой патологической осторожности, все свои речи он сначала читал по записям. Над ним смеялись, и он стал заучивать свои речи. Он никогда не импровизировал. Каждое его слово было продуманно.

Я же мог ляпнуть что угодно, а потом еще полгода разгребать последствия. Октавиан был полной моей противоположностью.

Разве это не здорово, Луций?

Нет, безусловно, весьма печальная участь быть противоположностью этого великолепного Марка Антония.

В конце концов, к Октавиану начали стекаться ветераны. Я решил было заканчивать этот цирк с конями, но Фульвия неожиданно стала просить меня помириться с Октавианом.

— Надо было раньше мочить наебыша, — сказала она. — Теперь уже поздно. Против тебя все ополчатся.

— И так уже ополчились, — пробормотал я. — Чего теперь? Ты была права, надо было ему сразу шею свернуть.

— Я была права, — с удовольствием повторила Фульвия. — Я и теперь права. Помирисьс наебышем, я тебе говорю. Кстати, я беременна.