Книга Марк Антоний, страница 270 – Дария Беляева

— Да, — сказал Октавиан. — Если возникнет такая нужда, я готов отложить выплаты и использовать свое наследство для войны с убийцами дяди. Однако, я хотел бы для начала его получить.

— А где гарантия, что ты не скроешься с этими деньгами? — спросил я. — Юности свойственны такого рода поступки.

Я прочитал в его глазах что-то вроде: может быть, твоей юности. Однако, Октавиан сказал:

— Я связан обязательствами, наложенными на меня дядей. В конце концов, я его официальный наследник.

Сколько бы я себе ни твердил, что вполне нормально для Цезаря выбрать в наследники родственника (хотя мы с Цезарем тоже были родственниками, хоть и более дальними), кроме того, человека спокойного и рассудительного, меня все равно брала злость.

Это я прошел с Цезарем огонь и воду, я выполнял его приказы в Галлии, я отстаивалего интересы в сенате, я, презрев опасность, когда он нуждался во мне, метнулся в море, едва не погубив себя. Все я, где здесь Октавиан?

Как бы я хотел увидеть Цезаря еще раз и спросить его: почему? Я знал ответ: ты великолепен, Марк Антоний, но ты просто не годишься.

Я даже представлял, что именно Цезарь сказал бы мне:

— Я ценю тебя, Антоний, за твои качества воина, за твою открытость, способность чувствовать и умение влиять на людей эмоционально. Однако, продолжать мое дело должен человек совсем другого сорта.

Все я знал, но мне хотелось услышать.

— О, ты связан обязательствами, — сказал я. — Еще какими. Но, послушай, как отнесется сенат к тому, что я выдам такую огромную сумму мальчишке?

— Поверь мне, Антоний, в сенате у меня есть надежные заступники.

Думаю, он имел в виду Цицерона.

— Семьсот миллионов сестерциев для восемнадцатилетнего! Ты вообще понимаешь, насколько это смешно? Да твои заступники просто шутники!

— Антоний, — сказал Октавиан. — Я не хочу ссориться, но, если ты не уступишь, нам придется поссориться.

— И что же ты сделаешь? — спросил я. — Кинешь в меня мячом? Может быть, пожалуешься маме?

Октавиан сказал, не выказав никакой злобы, спокойно и все еще доброжелательно.

— Я буду действовать согласно своим правам наследника, вот и все. Ты был другом и соратником моего дяди, он бы не хотел, чтобы мы ссорились. Он бы хотел, чтобы ты подчинился его воле.

— А я бы хотел, чтобы ты взялся за голову и подождал. Обещаю, все будет по воле Цезаря. Однако не сейчас. Подрасти, оперись, молодой орел, и, может быть, ты получишь то, чего так жаждешь.

Тогда Октавиан взглянул на свои наручные часы, потер звезды на ремешке, по очереди, одержимый этим навязчивым счетом. Я почти вывел его из себя, и он старался успокоиться.

— Тогда я возьму то, что мне нужно силой. Это мое право, не правда ли?

Он не повысил голос, да и спросил так, будто на самом деле интересуется моим мнением. Это панибратство разозлило меня просто невероятно. Я подался вперед, клацнул зубами прямо у его носа, и Октавиан вздрогнул, метнулся назад, едва не упав со стула. Я засмеялся.

— Щенуля, — сказал я. — Ты можешь называть себя как угодно. Назови себя хоть девственной весталкой и иди удовлетворять народ в лупанарии! Мне плевать! Вот только денегты не получишь, ни медяка! Только через мой труп!

И, знаешь, Луций, он не сказал:

— Значит, через твой труп.

Октавиан был очень приятный и доброжелательный молодой человек.