Книга Марк Антоний, страница 465 – Дария Беляева

Еще я подумал: умирая, нужно закрыть глаза или наоборот?

Если закрыть — потеряешь последние секунды света, а если не закрывать, то увидишь, как он угаснет — это страшно.

Я поцеловал мою детку в лоб.

— Ты все плачешь и плачешь, — сказал я. — А ведь тебе совершенно необязательно умирать.

— Правда? — спросила она по-детски.

— Ну, конечно, — сказал я и улыбнулся ей. — Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты умирала.

Она крепко вцепилась в меня, пальцы ее впились мне в плечи, сильно, до белых пятен.

— Я люблю тебя, люблю, люблю, — пробормотала она. И так говорила мне много раз, на моем и на своем языке. Потом сказала:

— Пойдем спать, мой хорошенький бычок. Я хочу уснуть в твоих объятиях еще раз.

Я сказал, что толькодопишу письмо и сразу же пойду. Она меня ждет, и у нас есть еще несколько часов: это большое счастье.

Хотел еще сказать: когда ты умер, я все время думал, что это не так, что на самом деле ты жив, и все у тебя хорошо. Хотелось бы мне, чтобы кто-то убеждал себя таким образом насчет меня.

Будь здоров и спокойной ночи! Не скучай.

Твой брат, Марк Антоний.

После написанного: закрыть или открыть глаза, вопрос так и не решен, но об остальном зато и переживать нечего.

Луций! Не могу ни молчать, ни говорить, схожу с ума! Сейчас постараюсь привести мысли в порядок. Наверное, это необходимо. Не хочу умирать в таком состоянии, не хочу все вокруг ненавидеть, хочу наоборот.

Постарайся меня понять.

Я такой дурак, думал, все у меня получится, думал, умру сегодня, как воин, и это будет просто!

Представь себе, с рассветом я, расположившись на холме, наблюдал, как мои корабли, блестящие в хрупких лучах утреннего солнца, встречаются с кораблями Октавиана. Я думал, гляну напоследок, какой будет бой. Морские бои очень красивые, этого у них не отнять.

А остатки флота, уже не моего, а Клеопатры, проклятой Клеопатры, раз — и сдались щенуле с потрохами. Какой позор!

Впрочем, не справедливо ли? Один раз я кинул флот, другой раз — флот кинул меня. Как странно! Я испытал боль и разочарование, снова почувствовал себя ребенком, и в груди у меня так горело, и горит сейчас! Надо сосредоточиться, вот что я хочу сделать — Цезарь всегда говорил, что записывать свои мысли полезно.

На кой мне эта полезность сдалась?

С другой стороны — не хочу умирать в обиде, не хочу умирать в печали.

Как это было красиво — медная обшивка кораблей вспыхивала под все разгорающимся солнцем, Октавиан принял знак капитуляции — поднятые весла.

И вот корабли, чужие и мои (теперь тоже чужие), смешались и поплыли к Александрии, оставшейся безо всякого защитника. Я так ругался, знал бы ты только слова, которыми я поносил Октавиана и моряков.

— Видали, блядь?! Видали!

Но безнадежно указывать на море. Жаль только, что слишком легко было отличить египетские суда от римских — это добавляло всей ситуации трагизма — никак не представишь, что столько кораблей у Октавиана и было изначально.

Сука, блядь, как говорил Клодий Пульхр, как же можно так?

Но можно и еще как.

И даже нужно. Хочу ли я, чтобы люди умирали зря?

Да, хочу. Я такой мелочный! До сих пор такой мелочный! Мне нужно срочно стать другим! Не надо умирать недостойным, обидчивым, мелким человеком. Когда умирал Александр Македонский, разве же он вел себя так низко? Впрочем, он умер победителем по причине, от него не зависевшей. А вот о чем думал Брут?