Книга Марк Антоний, страница 467 – Дария Беляева

Я выбросил бы эту проклятую любимую голову, как мусор.

Во дворец я ворвался, браня ее на все лады. Сердце рвалось из груди, мой окровавленный меч требовал последней жертвы (или предпоследней).

— Где эта сука! — рычал я, распугивая изумленную прислугу. — Где эта блядь?!

Наконец, одна из ее рабынь (не Ирада, не Хармион, а других я по именам не знал) решилась заговорить со мной.

— Царица умерла, господин, — сказала она.

Тут я опешил.

— Как умерла? — спросил.

До того, как она заговорила со мной, я плевал во фрески птолемеевского дворца, переворачивал мебель, бил сосуды с благовониями, словом, наводил беспорядок, не зная, куда себя деть.

А тут просто замер и уставился на нее, как ребенок, ничего не понимая.

— В смысле? — повторил я. — Умерла совсем?

А как еще?

Рабыня кивнула и опустила голову, опасаясь удара. Но вместо того, чтобы ударить, я погладил ее, как кошку, по голове.

— Как?

— Яд змеи, господин. Она не захотела жить без тебя.

— Но зачем? Она же…

И тут до меня дошло, что моя детка могла быть вовсене виновата. В конце концов, у командующих и своя голова на плечах есть. Они решили спасти себя и свои корабли, так все и вышло.

А моя детка ничего об этом не знала. Когда ей принесли вести о поражении, должно быть, она подумала, что я погиб. Быть может, кто-то так и сказал.

И вот теперь я бесчинствую во дворце ее предков, оскорбляю их память — глупый Антоний. Я сел на пол и долго плакал. Силы совсем оставили меня, милый друг. Я ощутил, что мир уходит из-под ног, все тает, все рассыпается, но в этом было так мало важного.

Бедная моя детка, мы ведь даже не попрощались. Когда я уходил, она спала. Я не стал будить ее, всю ночь ворочалась она, перепуганная наступающим днем. И вот — нашла покой. Я поцеловал ее легонько в лоб и всего-то, а она не проснулась.

В уголках глаз у нее все еще блестели слезы, такое бывает — глаза часто увлажняются во сне.

Бедная моя девочка, маленькая девочка, боявшаяся смерти.

Не она меня предала, я, глупый, сам ее предал.

Вот такая это история, о нас, о том, как мы любили с ней и ненавидели друг друга.

Я не хотел смотреть на ее тело, даже не подумал об этом. Вид ее бледной, с заостренными чертами лишенного всяческого выражения лица, разорвал бы мне сердце окончательно.

Я хотел запомнить ее теплой, золотой и спящей. С яркими тонкими губами, не бледными, не холодными, а красными и горячими. Не хочу, чтобы она умирала.

Горе мое ты не можешь себе и представить.

О несчастный Марк Антоний, за что тебе это — пережить женщину, которую ты любил больше всех на свете?

И вот она в твоем тайнике с мертвыми, там, куда не проникает солнечный свет, там, куда в силах добраться только мысль.

А она всегда боялась. Я боялся меньше, чем милая моя детка.

И сейчас мне хочется плакать, хотя момент нашей встречи все ближе.

Впрочем, сильно ли горе потерявшего любимую, если ему не придется с этим жить? Почему тогда так больно? Почему это все равно так больно?

У меня есть теория: так и выглядит любовь. Когда больно тебе не за себя самого, не за свою печальную судьбу, а за кого-то другого. О, эта тоска, освобожденная от мыслей о будущем. Так выглядит чистая смерть, картина, в которой нет уже страдающего тебя.

Больно мне оттого, что с моей бедной деткой случилось то, чего она так боялась.