Книга Марк Антоний, страница 466 – Дария Беляева

Казалось ли ему, что жизнь несправедлива, судьба жестока, а сам он — такойдурак, что доверился им?

Мне надо привести себя в порядок, надо причесать свои чувства. Не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня таким слабым и отчаявшимся. Почему я должен умереть так позорно?

Приятнее было бы, должно быть, однажды после попойки захлебнуться рвотой.

Вот я глядел на это, а над Египтом вставало такое великолепное солнце. Понятно, почему они так любят, так превозносят его — ни над какой землей оно не поднимается с такой удивительной красотой.

Может, это из-за песка. Весь Египет на рассвете кажется золотым.

Да, подумал я, теперь точно — все. А дальше переметнулась конница. И я спросил Луцилия, руководившего пехотой.

— А ты?

— Что я? — ответил он. — Я останусь с тобой до конца.

— Если хочешь — иди тоже. Октавиан всех примет с распростертыми объятиями. Чем больше людей перейдет на его сторону — тем больше мое унижение.

Луцилий взвился.

— Не смей оскорблять меня, Антоний, называя предателем.

Мы помолчали. Тут Луцилий сказал:

— В служении проигравшим больше доблести, чем в служении победителям. Для того, чтобы остаться верным, нужна смелость.

Я вспомнил слова Цезаря: мы должны относиться к победителям и проигравшим с одинаковым милосердием.

— Да, — сказал я. — Достойный поступок. Хотя тебе не очень везет на друзей.

— А по-моему — наоборот, — сказал Луцилий, и я улыбнулся ему.

— Ладно, — сказал я. — Славное поражение лучше бесславной победы. Пойдем поработаем над этой историей.

Мы с Луцилием обнялись и повели войска в атаку.

Я рассчитывал на хорошую смерть, однако, ее не вышло. Первое время мне все везло, на мне не осталось, веришь ли, ни царапины, а, когда дело стало совсем плохо, я понял, что никто не будет меня убивать. Просто доставят к Октавиану, и тот казнит меня в лучшем случае как римского гражданина, в худшем — проведет в триумфе.

Для римлянина нет греха хуже, чем любовь к иной земле.

Но это неправда, Луций, я не разлюбил Рим, не перестал думать о нем, и сейчас я тоскую. Мне хочется снова увидеть Палатин, храм Юпитера Капитолийского, свой собственный дом, бурный Тибр в блеске солнца.

Но не об этом мы с тобой говорим, нет. Словом, когда я понял, что смерти мне не видать и легко не отделаться, дал оттуда деру, и в горле было горячо от гнева.

Я думал об этой суке, что предала меня в последниймомент. Вот почему она так плакала, теперь ты понимаешь? Почему она так плакала, и плечи ее были так неподатливо жестки, и тело негибкое, словно у окоченевшего трупа.

Она отдала приказ своим проклятым кораблям. Она не хотела умирать, а я хотел?

Разве я хочу умирать, Луций?

Нет, надо взять себя в руки. Я жил долго и хорошо, не страшно умирать, если все было не бессмысленным.

Но эта сука, можешь ли ты поверить? Как хочется ей спастись, даже если для этого придется пожертвовать великолепным Марком Антонием. Знаю, не нужно ее винить. Она не хуже всех тех, сбежавших ранее.

Сука, сука, сука, сука! Проклятая сука!

Пусть бы ужасная тварь сожрала ее сердце, что точно окажется тяжелее пера!

А как же я? Как же любовь, которую она испытывала ко мне? Да и была ли она правдива?

В какой я был ярости, как болело в груди, как сильно я хотел отрезать ее прекрасную голову.

О, я представлял себе это во всех подробностях. Как она, бедняжка, боялась такой смерти. И именно так и поступил бы я с неверной царицей. Клянусь тебе, Луций, Юпитером, Минервой и Юноной, что я бы отрезал ее красивую голову, отрезал бы и выбросил на улицу, пусть бы она испачкалась в песке, пусть бы песок налип на белки глаз, на сохнущий язык.