Книга Марк Антоний, страница 62 – Дария Беляева

А теперь, в закутке сада Луция Статилия, обсуждался переворот.

Я стоял, не дыша, будто превратился в статую, руки и ноги окаменели, мысли не желали повиноваться. Мой отчим говорил и много чего еще: о поджоге Рима, к примеру, и об убийстве консула Цицерона — тоже.

О Юпитер, думаля, куда ты ввязался, Публий, что вообще происходит?

Публий же, с присущим ему дружелюбным спокойствием, говорил все о том же — как устроить в Риме необходимый хаос. Он говорил о гражданской войне.

Теперь ты понимаешь, мама все время боялась гражданской войны, но едва, в числе прочих, конечно, не устроила ее.

Я был удивлен и напуган. Публий всегда казался мне очень разумным человеком. Когда я понял, что ничего нового не услышу, я принялся осторожненько отступать. Зная, какая будет цена у хрустнувшей ветки, я двигался очень осмотрительно.

Дома я не спал, ходил по атрию, и то и дело звал рабов, чтобы они проверили, не идет ли Публий.

Когда он явился, я устремился к нему так яростно, что едва не свалился в имплювий, полный дождевой воды.

— Марк? — спросил Публий так же невозмутимо, как и всегда, улыбнулся мне, не показывая зубов. — Ты еще не спишь или уже не спишь? Думаю, что еще, я прав?

— А ты где шляешься? Не надо мне врать, что ты вышел прогуляться!

Я был уже намного выше и сильнее его, Публий, не очень-то крупный сам по себе, казался почти подростком по сравнению со мной. Когда я схватил его за плечи, он уставился на мой подбородок.

— Какой теплый прием, надо же.

Я наклонился к нему и заглянул Публию в глаза.

— Я считаю, ты совершаешь большую глупость. Но я все обдумал. Мой долг, как твоего сына, помочь тебе во всем. И я с радостью исполню его.

Я поцеловал Публия в щеку и сказал:

— Можешь рассчитывать на мою верность, отец.

Публий вскинул бровь. Надо признать, на его лице ни единая мышца не дрогнула. Иногда я думаю, с таким ли выражением, чуть насмешливым, спокойным и доброжелательным, принял он известие о том, что скоро умрет?

Вероятно, я не узнаю (если только мы не встретимся там, за смертной чертой), однако полагаю, что дело обстояло именно так.

Так вот, в тяжелой предрассветной темени, мы смотрели друг на друга, и Публий оставался человеком, который знает что делает. Вернее, казался таковым.

Я сказал:

— Буду делать то, что ты прикажешь. Ты был ко мне очень добр. Даже, в определенные моменты, неоправданно добр.

Публий засмеялся.

— И избаловал тебя.

— И избаловал меня. Но я не хочу, чтобы ты…

Я не мог этого произнести, язык будто отнялся. Все-таки материнские страхи сидят в нас глубоко. Мне потребоваласьсмерть Публия, чтобы вытравить из меня этот священный ужас перед гражданской войной.

— Я хочу, — сказал я, решив заменить свое утверждение на позитивное. — Быть тебе сыном, а, значит, быть рядом с тобой и делать то, что тебе необходимо. Я молод и ничего не умею, но я сильный и могу заболтать кого угодно, это два единственных моих достойных качества, прими их в дар.

— Марк, Марк, Марк, — смеялся Публий. — Меньше пафоса. Значит, у тебя роман со Статилией?

— Как ты узнал?

— Точно так же, как и ты узнал то, что узнал. Ты достаточно прямодушен, вряд ли ты стал бы держать такие удивительные сведения, получив их ранее сегодняшней ночи.

— Ну да. Но послушай, ты ведь не думаешь, что я просто позволю тебе заниматься этим в одиночку? Я уже взрослый.