Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 16 – Джордан Проссер

Хронометрист говорит:

– Четыре минуты…

И тут приходят в себя Ладлоу, ловя ртом воздух, надсадный кашель у них в горле застрял где-то между теперьи потом.

– Это я, – говорят они. – Это я. Но…

Ориана берет лицо Ладлоу в руки и проскальзывает своими губами им в рот, раздвигая им губы темным языком и пробираясь внутрь на ощупь.

Когда она отступает, Ладлоу довершают их фразу:

– Но сейчас войдет Аш.

Входит Аш. Уже не впервые он прерывает какой-то эксперимент Орианы, и ему хоть бы хны.

– Детка, – говорит он. – Джулиан идет.

Хронометрист произносит:

– Время.

Регистратор все это отмечает.

Клио, Рейф и Фьють стаскивают с глаз повязки. Ориана еще держит пальцами лицо Ладлоу.

– Интересно, – говорит Клио.

– Мило, – говорит Рейф.

– Бля! – говорит Фьють, чьи видения особенно часто, кажется, вылетают за базу. У нее случился перелом копчика, когда несколько месяцев назад она ныряла со сцены на концерте «Мандибул»[10], предвидя, как толпа с ликованьем поймает ее и бережно водрузит на ноги. Не водрузила.

Вот что проверяли все эксперименты Орианы, сколь угодно любительские: все это предчувствия или галлюцинации? Постоянные или переменные? Личные или коллективные? Расстояние, на которое можно заглянуть в будущее, было одним фактором, длительность реального времени, уходившего на то, чтобы это увидеть, – другим, но со значительным отрывом самой настоятельной заботой даже самого случайного потребителя Б была истинность того, что они видели.

В этом раунде: три коррелирующих результата и одно отклонение. Успешность – 75 процентов. Бывали вечера и получше, бывали и похуже. Ориане хотелось понять, как так получается. Ей хотелось новых условий, новых переменных и новых объектов. Ей хотелось знать, возможно ли видениям одного участника влиять на видения другого или опровергать их. Ориане много чего хотелось.

Через много лет после всего этого – где-то под конец моей собственной жизни – я раздобыл контрабандный экземпляр «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА» через сочувствующего охранника в Дисциплинарном исправительном центре Брокен-Хилл. При мысли о слезливом стихоплетстве Джулиана, разносящемся по всей ФРВА, а то и аж за западный меридиан, я закатил глаза. С десяток раз прослушал я его на старом проигрывателе, который один мой сосед по нарам восстановил при помощи краденого медного провода, – стараясь что-то в нем понять. Прислушивался к чему-то запрятанному в тексты, воображая, будто стоит мне хорошенько в них вслушаться, как я сумею услышать шепот Орианы на заднем плане, ощутить ее влияние на полях. Почему после стольких лет альбом этот выпущен именно сейчас? Я изучал аннотацию на конверте. Там были черно-белые снимки Джулиана, худого и бородатого: он позировал в заброшенном многоквартирном доме где-то в глуши, щурясь на солнце. Тексты были написаны от руки, отксерены и нечетки, невразумительные каракули человека, убежденного в том, что любая его зародившаяся мысль содержит в себе клад художественных достоинств. Прилагался короткий список благодарностей и расшаркиваний (куда он не снизошел включить меня). Но ничего необычного. Тогда я вытащил сам винил и повернул его так, чтобы черные бороздки его поймали свет, – и вот тут-то наконец все и сошлось. На размышления тут у меня времени много, и я все время возвращаюсь к одному волшебному парадоксу: Б-трезвенница среди нас Ориана была единственная, а заглянула, возможно, дальше всех нас.