Книга Все, кто мог простить меня, мертвы, страница 112 – Дженни Холландер

Я ничего не понимаю.

– Мы… мы что, в Вашингтоне?

– Он приехал в Нью-Йорк прошлой ночью, – говорит Кейт. – Переживал за тебя.

– Ты не отвечала на мои сообщения, – добавляет Гуннар.

Я удивленно моргаю. У него усталый вид.

– Прости, – говорит он. – Я знал, что здесь что-то не то.

– Мы всегда знали, – подхватывает Кейт.

ТОГДА

До сих пор не понимаю, почему они не выписали меня раньше. Наверное, потому, что я не сказала им, кому позвонить. Или же они хотели, чтобы я все время была в их поле зрения, чтобы иметь возможность задать как можно больше вопросов.

Наконец мне разрешили принять душ. Дозатор для мыла заклинило, и я отскребала застывшую кровь ногтями до тех пор, пока кожа не покраснела, а медсестра-ирландка не спросила:

– Деточка, у тебя все хорошо?

Потом ко мне зашли родители Кейт, бледные, с опухшими от слез глазами. Они подтвердили, что Кейт жива.

– Все могло быть намного хуже, – заключил ее отец.

Сью заплакала и взяла меня за руку:

– Ты ничего не могла сделать, золотце.

Они рассказали, что ребята, бросившиеся нам на помощь, тоже пострадали. Майкл и Сальваторе, двое студентов с потока «Цифровые медиакоммуникации», которых мы едва знали, пытались спасти нас. Настоящие герои, вот как их назвали родители Кейт.

Майкл не выжил.

Родители Джордана уже выехали к сыну. Ему сделали переливание крови. Андерсоны сказали, что Джордан был на грани жизни и смерти, но сейчас держится.

Они ушли, а я села на край кровати и стала загибать пальцы.

Кейт жива.

Джордан жив – едва, но жив.

Элиза мертва.

Майкл мертв.

Следователь сказал, что погибшихтрое.

СЕЙЧАС

Мы едем в Верхний Ист-Сайд, я, как младенец, дремлю на заднем сиденье, впереди тихо переговариваются Кейт и Гуннар. Снег валит все сильнее, лужайку перед нашим домом и ступеньки у входа уже замело. В эркерных окнах таунхауса темно. Триппа нет дома.

Кейт глушит машину.

– Не хотите… – Мой голос срывается. – Не хотите зайти?

* * *

Я не предлагаю им чай, воду, вино. Даже не приглашаю их присесть. Просто жду, пока они повесят свои куртки, и говорю:

– Я соврала вам.

Мы стоим в гостиной, образуя тесный треугольник. Пялимся друг на друга, как подростки, собирающиеся воскресить мертвого.

Кейт кивает, ее взгляд по-прежнему лучится добротой.

– Может, сначала… – начинает Гуннар, но я перебиваю его.

– Соврала о том, что случилось. – В горле першит (наверное, от криков в лифте), но мне плевать. – Соврала вам и полиции, а Стеф… Стеф обо всем узнала.

Они не могут простить меня. Все, кто мог простить меня, мертвы.

Мне все равно нужно рассказать им правду.

Я перевожу дыхание.

– Сейчас я объясню вам. Что произошло.

ТОГДА

До этого я никогда не была в полицейском участке. Разумеется, нет. Я, уроженка Лондона, белая девушка из верхушки среднего класса, имеющая определенные привилегии, которые я принимала как данность. У меня не было адвоката. Я даже не позвонила родителям. Когда меня выписали из больницы, я вернулась в кампус, еще раз приняла душ (на этот раз долго, очень долго), а потом нашла визитку, которую мне дал один из мужчин со словами «приезжай в участок при первой же возможности», поймала такси и назвала водителю адрес.

Даже не верится. Какой же я была дурой.

Поймите, тогда я доверяла полиции. Опять же, белая, с безупречным британским выговором. К тому же безнадежно наивная. Мне хотелось знать, что произошло. Знать, кто погиб. Я все еще верила в слова доброго полицейского, которые услышала в школе во втором классе: Мы работаем для того, чтобы помочь вам. Чтобы защитить вас.