Книга Страшная тайна, страница 97 – Алекс Марвуд

Симона поднимает глаза, когда я вхожу, и одаривает меня одной из своих водянистых улыбок.

– Брюссельская капуста, – говорит она и указывает своим маленьким ножичком на пакет с этими штуками. – На ужин. Подумала, что надо сделать это заранее. Они всегда требуют гораздо больше времени, чем кажется.

– Это из-за вырезания маленьких крестиков в основании кочанчиков, – говорю я. – Всегда вдвое больше времени уходит.

Она жеманно улыбается.

– Ваш отец любит маленькие крестики в основании кочанчиков, – сообщает она.

Я подавляю дрожь от очередного напоминания о существовавшей между ними близости. Ничего не могу с собой поделать. Мы с Индией помним Симону семилетней, она ходила за папой по пятам, как щенок спаниеля. Я до сих пор не могу поверить, что у них когда-либо были взрослые отношения.

Ее лицо сморщивается, и она поправляется.

– Любил, – говорит она и замирает на мгновение. – Он любил их.

Я сажусь. Протягиваю руку, чтобы коснуться ее руки, но она отшатывается, как будто думает, что я собираюсь напасть.

– Мне надо продолжать, – говорит она, и улыбка робота возвращается. – У нас ужинают девять человек.

– Могу я что-нибудь сделать? – спрашиваю я.

– Нет, – твердо отвечает она. – Все под контролем, главное, чтобы люди перестали наконец суетиться. Ты помнишь моего брата Хоакина?

– Джо, – поправляет молодой человек. Делает шаг вперед и протягивает мне руку. Ему, должно быть, уже девятнадцать. Больше никаких слизняков и собирания слюны в бутылку.

Руби смотрит на него, застыв. «Нет-нет, – думаю я. – Не смей запасть на него». Это будет… инцест? В любом случае отвратительно. Наши семьи и так ужасно переплетены, поколения пересекаются, крестные родители, лучшие друзья, сводные братья и сестры – и ужасная история. Моя мама – крестная мать Симоны. Есть в этом что-то извращенное.

– Я тебя помню, – говорит Руби Джо. – Ты тот мальчик с палкой, да?

Он моргает.

– Возможно. Не знаю.

– Ты всегда колотил палками по чему-то, – говорит она.

– Ах, да! – Он смеется, потом виновато смотрит на Симону. – Видимо, у меня был период, когда я все бил палкой.

– Конечно, был, – говорю я. – Ты несколько раз ударил меня по ногам.

Он ухмыляется.

– Я тебя помню. Ты повторяла «блин» через слово, и каждый раз, когда я ругался, мама говорила: «Кем ты себя возомнил? Милли Джексон?»

– Думаю, это случалось нередко.

– Да. Твое имя навеки высечено в моей памяти.

Руби говорит:

– Я помню, как твоя мама водила нас в кафе на пляже и ты научил меня макать картошку в мороженое. Ты был милым, даже несмотря на палки. Я до сих пор так делаю. Картошка и шоколадный молочный коктейль.

– Ой, так ты предпочитаешь шоколадный? Извини, – говорю я.

– Ничего страшного. Откуда тебе было знать?

– Я думала, все любят ваниль.

– Кроме твоего отца, – шутит Мария, но, видя реакцию окружающих, втягивает голову в плечи.

Раньше я не видела, чтобы она допускала такие промахи. Обычно Мария точно знает, что можно сказать. Должно быть, она не в себе. Господи, они же были знакомы с отцом лет двадцать или около того. Мы все тут скорбим, каждый по-своему. Мы все потрясены.

– Правда? – спрашивает Джо. – Точно, я вспомнил! Забавно. Все эти годы я думал, что с нами в кафе ходила Коко.

В наши дни люди произносят имя Коко без той небольшой паузы, которая раньше сопровождала его. Даже самые близкие. Прошло так много времени, что в сознании большинства это уже не трагедия, а просто воспоминание. Тяжелое воспоминание, печальное, но не то, которое может расстроить других людей.