Книга Страшная тайна, страница 98 – Алекс Марвуд

– Нет, это была я.

– Правда? Все звали тебя Коко.

Руби закатила глаза.

– Да. Никто не мог нас отличить. Нас постоянно путали.

– Хм. Я никогда не путал, – говорит Джо.

– Как добрались? – прерывает их Симона, непринужденно, как будто мы приехали на выходные. – Прекрасная поездка, не правда ли?

Брюссельская капуста уже наполовину заполнила кастрюлю, которая стоит у ее левой груди, груда стеблей и листьев высыпалась за край газеты, которую Симона расстелила для очистков. В кастрюле уже достаточно, чтобы накормить всех нас дважды, но она разрывает ножом еще один завязанный мешок. Руби подходит и пытается поцеловать ее в щеку. Снова уклонение, рывок в сторону.

– Позволь мне немного помочь, – говорит Руби.

Симона замирает, как робот, в котором завис процессор. Это с ней бывало постоянно. Вы заходили за угол, а она стояла неподвижно с застывшим лицом и пустыми глазами, и вас охватывало жуткое чувство, что, если бы никто не появился, она бы так и стояла, как истукан, до второго пришествия. А потом она видела вас и словно бы перезагружалась: снова появлялась вялая улыбка, волосы опускались на глаза, и она здоровалась. Помню, когда мне было лет десять, во время последнего семейного отпуска с семьей Гавила (перед тем как мой крестный отец забыл о моем существовании), у меня возникло странное чувство, что Сопливая Симона – это всего лишь оболочка. Что если вскрыть ее, то внутри не окажется ничего – или какой-нибудь древний червь…

– Ни в коем случае, – снова говорит Симона, внезапно оживая. – Я хочу, чтобы вы здесь отдохнули. Вы устали с дороги.

Я смотрю на нее. Кажется, будто она повторяет за кем-то. Это то, что она слышала от чьей-то бабушки и сохранила в памяти на тот случай, если у нее будет свой дом.

У меня в голове мелькает ужасный образ: они с моим отцом занимаются сексом на большой старой кровати с балдахином, на которой занимались сексом его прабабушка и прадедушка. Эту кровать он возил из дома в дом, как трофей. Старик и его маленькая куколка, механически изгибающаяся, чтобы ублажить его, делающая все, что он прикажет, с той же бесстрастной покорностью, с которой приносит ему чай. Как там у Чосера: «Не больше двадцати пусть будет ей – лишь рыба чем старее, тем ценней»[11]. Он посеял в ней свое семя, потому что так поступают с женами.

Мне вдруг захотелось сбежать. Не только из этой кухни, но и из дома, из Девона – из Европы, если удастся. Прочь от семьи, от всей этой истории, от похорон и потерь, от необходимости находить правильные слова, когда я даже не знаю, какими должны быть правильные чувства. Я хочу свернуться калачиком в постели в темноте. Я хочу быть в клубе в Кэмден-Тауне, напичканная таблетками. Я хочу быть на вершине горы в Уэльсе. Я хочу быть на Бали, на каком-нибудь пляже с черным песком, притворяясь, что никого из нас не существует. Бедная Невеста-Дитя. От нимфы до Андромахи за несколько лет…

Дверь с грохотом распахивается, и появляется Имоджен с серебряным ведерком для льда, висящим у нее на локте. Она подобрала лилии из мусорной кучи в холле и держит их так, будто это любимый ребенок. Она наклоняет голову набок, словно курица, и смотрит на Симону с жутковатой улыбкой, которая должна выражать сочувствие.

– Симона, дорогая, – произносит она.

Симона поднимает взгляд, затем возвращается к своим кочанчикам, будто этого приветствия и не было. Имоджен на секунду стоит в замешательстве, затем, пройдя по плитке, кладет лилии на кухонный стол.