Книга Горький сахар, страница 114 – Ксения Бахарева

— Елена Николаевна! Благодарю вас! Получил исчерпывающую характеристику. Могу ли попросить? Вы сможете свидетельствовать в суде?

— Любезный! Я жить хочу! Она же меня со свету сживет! Проклянет тот день и час, когда я решусь на это.

— Хуже всего, что из этой ситуации простого выхода нет. Подумайте, поговорите с мужем!

— Я вас умоляю! Муж первый будет против, она же и его по рукам и ногам связала! Гнусным шантажом! Тут надо так же, как она, действовать: прислать по почте настоящую ксерокопию! Пусть суд разбирается!

— А если суд потеряет ваш документ?

— Товарищ следователь, я не Господь Бог, что будет, то будет. Посмотрим, чья возьмет!

— Боюсь, все-таки вам придется давать показания!

— Только в том случае, если она окажется на скамье подсудимых! Но Анна, как всегда, выкрутится!

Наступил февраль, на редкость теплый и солнечный. Кое-где растаяли почерневшие сугробы. И тут, и там из снежной каши образовались лужи, хотя до весенней капели было еще далеко. Два унылых двухэтажных здания у подножия современных высоток, в одном из которых расположился окрестный суд, а в другом — суд столичного района, выглядели как пережиток прежней, послевоенной, эпохи. Редкий гость в такую погоду рискнет пробираться в этакую глушь. Тем не менее бесчисленная взволнованная публика в промокшей обуви, собравшаяся на возобновленный судебный процесс в небольшом зале заседаний, потела от предстоящего накала страстей и мощно разогретых батарей. Ввиду отсутствия в местном суде гардероба как такового, родственники, зрители и просто сочувствующие или злорадствующие зеваки сняли с себя верхние одежды, положив их перед собой на колени, как на вокзале, и замерли в ожидании развязки дурно пахнущего бульварного романа.

В клетку с железными прутьями конвоиры доставили Кирсанова. Виктор Алексеевич в парадном коричневом костюме с желтым галстуком протер роговую оправу, сгорбившись, сел на скамью привычно, словно прирос, огляделся и тотчас покрылся испариной, потому как заметил в первом ряду в распахнутых пальто Лару и Ольгу. Он не мог вспомнить, сколько они не виделись. От стыда и мук проснувшейся совести, от переполнявшего волнения опустил глаза в пол, но через мгновение, переборов накатившее раскаяние, превозмогая усилия, убедил себя, что они более долго не встретятся, и смотрел на близких, не отрываясь, понимая, сколь много наделал ошибок и что роднее нет никого на свете. Лара слегка осунулась, глаза ее сквозили отшельничеством, но прическа в стиле каре была хороша. Ольга выглядела совсем взрослой, замерев в ожидании неприятностей. И дело было даже не в приличных обновках: завитые локоны до плеч, кулон на золотой цепочке, пушистый шерстяной пуловер говорили о том, что время тинейджеровского пирсинга с драными джинсами кануло в Лету.

Раскрасневшиеся присутствующие зрители ахнули, когда открылась боковая дверь и конвоиры ввели Анну Сидорович, сопроводив ее в железную клетку с Кирсановым.

Напротив, нисколько не удивляясь, Виктор Алексеевич, довольный и уверенный, пододвинулся к подсудимой поближе и громко сказал:

— Анна Митрофановна!Верните деньги! Нельзя же забрать деньги и человека безнаказанно посадить в тюрьму!

Что уж там сообщил Кирсанов в пятнадцати строках своего письма на имя генерального прокурора, доподлинно неизвестно, но теперь он на скамье подсудимых не был обречен на одиночество, да и обвинитель Яцко на процесс явился во всеоружии.