Книга Календарная дева, страница 118 – Себастьян Фитцек

Она уже разворачивалась, когда краем глаза уловила на земле слабое мерцание. Сперва ей показалось, что судьба решила напоследок над ней посмеяться, подсунув в колею монетку на счастье. Но через мгновение стало ясно: она, должно быть, окончательно сошла с ума.

Другого объяснения просто не существовало.

— Назад! — рявкнул Штрахниц и распахнул пассажирскую дверь.

Оливия наклонилась, присела на корточки — и увидела свою семью. Юлиана. Альму. Себя.

— Я повторять не буду! — взревел он. — Сейчас же сюда, или я выстрелю!

— Вы обязаны это увидеть! — ответила она голосом, который даже ей самой показался чужим: ошеломленным, растерянным, испуганным — и отчего-то одновременно насмешливым.

Она не могла найти ни одного рационального объяснения тому,как предмет, который она только что подняла с дороги, оказался здесь. И все же он лежал у нее на ладони — тяжелый, как свинец.

— Что это у вас? — спросил Штрахниц и, не опуская пистолета, подошел ближе.

Оливия показала. Плексигласовый куб — тот самый, что должен был стоять на тумбочке у Альмы в их доме. С пошловатым, но милым 3D-голографическим снимком: они втроем, маленькая счастливая семья, навеки застывшая, словно в янтаре. Тяжелый, остроугольный, размером с кубик Рубика, — теперь перепачканный снегом и грязью. Когда-то он пугал ее своим весом и острыми гранями в руках Альмы.

Она показала куб Штрахницу иначе.

Рывком выпрямилась, до предела развернула корпус — и одним яростным, выверенным движением вогнала острый угол «черепокола» ему в висок. Раз. Два. Еще. И еще. Пока окровавленный куб не выскользнул из ее руки рядом с безжизненным телом психопата.

В каждой жертве дремлет палач, обожгло ее сознание. И она закричала, выплескивая наружу всю боль, всю ярость — и все отчаяние от осознания того, что совершила нечто необратимое. Сколь бы оправданным ни был ее поступок.

Она поднялась, задыхаясь. Легкие горели, как после марафонского забега. Она видела Штрахница: его ноги подергивались в предсмертных судорогах, лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Видела пистолет, лежавший рядом, — и подняла его, хотя полицейский уже никогда не смог бы до него дотянуться.

И увидела, как за ее спиной шевельнулась тень.

Оливия резко развернулась, навела пистолет на минивэн — и закричала снова.

Не от страха. Не от боли. Не от отчаяния. От безграничного облегчения. От счастья.

Никогда прежде она не испытывала такой радости. Никогда прежде так горько не плакала.

Оливия отшвырнула оружие в темноту, сорвала с себя ненавистную куртку психопата и, спотыкаясь, бросилась к минивэну.

Вдруг разрозненные обрывки сложились в цельную картину. Не до конца ясную, но, без сомнения, одну из самых прекрасных в ее жизни.

У ее мужа было много недостатков, но одного у него было не отнять: он не был плохим отцом. Он бы никогда не оставил Альму одну в Берлине. Никогда не заставил бы ее в таком состоянии карабкаться по тропе к дому «Лесная тропинка» — и уж точно не бросил бы ее дрожать в холодной машине.

Поэтому он уложил ее в багажник минивэна.

Туда, где она могла спокойно и в тепле уснуть. Благодаряавтономному отопителю.

И потому меня не застрелили здесь, в лесу.

Потому что никакого стрелка не было.

Пуля не прилетела снаружи — удар пришелся изнутри, по стеклу. От Альмы, которая, спрятавшись, все слышала и отчаянно пыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь маме.