Книга Календарная дева, страница 119 – Себастьян Фитцек

И тогда ей в голову пришла спасительная мысль: использовать острый край куба как аварийный молоток. Стекло разлетелось на тысячи осколков — а потом куб выпал из ее рук и выскользнул наружу.

Оливия шагнула назад, действительно подвернула ногу — но боль не имела значения. Она торопливо распахнула багажник и заключила дочь в объятия. Альма укрылась ее курткой, а дорожную сумку подложила под голову вместо подушки. Слава богу, в этот раз она не забыла куб дома — где бы теперь ни было это «дома».

В квартире на Оливаер-плац? В их доме в Кладове? Или вот здесь — в ее руках, которые обнимали Альму, прижимали ее к себе и не хотели отпускать больше никогда, до самого последнего вздоха.

Оливия плакала — как и ее дочь, которая никогда не была «чужой» дочерью, даже если у нее и были другие биологические родители.

Их слезы смешались, когда они целовали друг друга, прижимались щекой к щеке, впивались пальцами в одежду — но даже в этой эйфории Оливия не могла заглушить горькую правду, от которой рыдания становились только сильнее: она отправилась спасать дочери жизнь. А в итоге именно Альма вытащила ее с того света.

Глава 74.

Две недели спустя

В этом году четвертое воскресенье Адвента выпало на двадцать второе декабря. Год назад к этой дате Оливия уже переставала выходить из дома — более того, старалась даже не смотреть в окно. Семья, щадя ее, не ставила дома никакой рождественской мишуры, но в соседних садах наперегонки мигали и сияли снеговики, елки, оленьи упряжки и — с недавних пор — даже рождественские эльфы, опутанные гирляндами. В такие дни она с пугающей ясностью понимала, что чувствует завязавший алкоголик, которому на каждом углу плакат, коллега или гостиничный мини-бар шепчут: «Ну давай, всего один глоточек». Для человека, которого Санта-Клаусы пугали так же, как других — мысль поцеловать канализационную крысу, рождественское время было чистой воды шоковой терапией.

Но в этом году все было иначе. В этом году Оливия пересилила себя и впервые за много лет пришла на адвентскую вечеринку.

Юлиан поначалурешил, что ее намерение принять приглашение Элиаса — нелепая шутка. А по выражению лица Альмы было ясно: дочь и сейчас до конца не верила, что они втроем стоят на кухне крошечной студенческой квартиры в Гросберене.

— Либо она исцелилась, либо теперь совсем ку-ку, — услышала Оливия шепот Альмы, обращенный к отцу. Оба смотрели на нее с нарочито встревоженными лицами.

— И вам прекрасного четвертого Адвента, — рассмеялась Оливия и подняла в их сторону кружку с какао.

Альма сияла. Сейчас у нее была светлая полоса: случайный наблюдатель, не зная ее истории, не распознал бы с первого взгляда ее тяжелую болезнь. Не то что у Юлиана — он продолжал худеть. Когда-то идеально сидевшая рубашка болталась на его груди так, словно была куплена на вырост. И все же он тоже выглядел счастливым.

Пока что.

Возможно, именно поэтому Стив Джобс и называл смерть лучшим изобретением жизни: ее близость заставляет ценить каждое мгновение. Оливия тоже это чувствовала и не хотела тратить оставшееся им время на бессмысленные упреки — зачем, почему, как Юлиан мог так лгать. Большую роль в том, что она с Альмой снова вернулась к нему в семейный дом, сыграла, по правде говоря, Эви. Когда Оливия рассказала лучшей подруге, до какой умопомрачительной идеи с «двойным романом» додумался ее муж, Эви лишь пожала плечами: