Онлайн книга «Дознание Ады Флинт»
|
Затем голос смолкает. Сара ищет в глубинах памяти какую-нибудь знакомую песню. В горле так пересохло, что, кажется, ей не выжать из себя ни звука, и все же хриплый слабый звук вырывается из глубин. И вот Сара сидит неподвижно в темноте и поет. Всего одна мелодия пришла ей на ум. Эту песню пел ей дядя Джосайя до того, как его сбил почтовый экипаж. В славном Дублине, где красоток полно, Встретил я милашку Молли Мэлоун. Она тачку катила по улицам, По широким и узким улицам, Напевая: «Живые моллюски и мидии, да!» Женщина в соседней камере смолкла, но Сара чувствует, что та слушает каждую ноту, и продолжает петь: Умерла от лихорадки, и никто не спас. Так скончалась милашка Молли Мэлоун. Теперь призрак ее катит тачку По широким и узким улицам И кричит: «Живые моллюски и мидии, да!» Когда стихает последняя нота, за стенкой в соседней камере не слышно ни звука, потом невидимая женщина тихо-тихо принимается петь снова, ту же песню, что и раньше: Спи, дитя мое, завтра должна я тебя покинуть. А сейчас я тоже чуть-чуть отдохну Еще несколько мгновений, пока не придут законники, Ведь больше тебе не прижаться к материнской груди[18]. Тихий грудной голос соседки – женщины, которую Сара никогда не увидит, – все еще поет бесконечную колыбельную, а Сара заваливается на бок и погружается в бездонную пучину темноты. Избавление Доброта застигает ее врасплох. Она лежит на постели, накрытой льняной простыней, окруженная неожиданной и необъяснимой чуткостью. Над ней проплывают женские лица, но она едва их различает. Она видит только простые серые платья и белые манжеты на рукавах, когда крупные ловкие руки приподнимают ее, перестилают ей простыни и обмывают губкой ее тело. Боль в животе никуда не делась и настолько усилилась, что будто отделилась от тела и парит над лицами женщин. Временами тело Сары исторгает стон, но мерещится, будто он звучит откуда-то снаружи. Иногда она слышит вдалеке другие крики и стоны. – Ты в лазарете, милая, – говорит женщина, стоящая справа от кровати. – Мы здесь о тебе позаботимся. Они протирают ей тело мягкой тряпкой, вода приятно прохладная. В воздухе сладко пахнет, похоже на аромат розовых лепестков. Протирая ей живот, одна из женщин внезапно останавливается. – Посмотри-ка на эту отметину, Мэри, – говорит она второй медсестре. – Думаешь, стоит им сказать? – Какой смысл, – отвечает Мэри. – Они бы уже увидели, если бы захотели. Ее ведь осматривали врачи, когда привезли сюда, как и всех остальных. Но некоторые вещи они предпочитают не замечать. К тому же теперь слишком поздно. Приятные охлаждающие движения возобновляются, ослабляя горящее внутри пламя. Боль накатывает волнами, и ее неистовая сила словно подбрасывает тело вверх, затем снова стихает, оставляя Сару обессиленной и опустошенной, словно дрейфующей на поверхности теплого моря. Она представляет, будто внутри нее кто-то пытается выбраться на волю. Воображает, что лежит на полу и смотрит вверх, а над головой болтаются веревки с сушащимся бельем. Сара разглядывает кружево и льняные рубахи, над которыми не кровля, а прозрачное голубое небо. Любуясь его сиянием, она воображает, будто ждет повивальную бабку. Только ребенок внутри отказывается ждать. С губ Сары срывается крик, когда боль снова сжимает ей внутренности. |