Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 106 – Анна Смерчек

Художник тяжело вздохнул, провел рукой по глазам. Подошел половой, забрал у него тарелку, к которой он едва и притронулся. Иван Никитич махнул рукой, чтобы подали еще графин и закусок.

– Не знаю, как подступиться к тому, что произошло потом. Иногда и сам не могу взять в толк, как это все случилось. Итак, я без устали делал зарисовки: горы, ручьи, старики и дети, их ремесленные принадлежности и приметы их скромного быта. У меня появилась своя «свита», состоявшая из детей и подростков разного возраста. Я дарил им некоторые наброски, они в ответ приносили мне простое угощение. Появлялась среди них одна девочка… Да-да, совсем еще юная, тоненькая, смуглая. Она дичилась меня, но была до крайности любопытна. Скоро уже она тщилась расспросить меня наплохом русском языке, который Бог весть где усвоила, о городах, которые я видел в пути, и встреченных мной людях. Она с жадностью рассматривала мои альбомы, учила слова, а потом даже пыталась сделать из меня правильного горца, показывая, как надо вести себя с ее соплеменниками. Я смотрел на нее, как на любознательного ребенка, не более. Потом вдруг она перестала приходить, и другие дети объяснили мне при помощи известных им русских слов и жестикуляции, что она тяжело больна. Я навел справки и привез из города лекарство. Так я вошел в дом ее отца и трех старших братьев. На счастье, они приняли помощь, и девочка стала выздоравливать. Ее отец, надо думать, был благодарен за привезенное лекарство, но привечал меня прежде всего как товарища того купца, с которым я приехал. Он был заинтересован в торговых делах, и считал правильным оказать внимание и мне, спутнику его будущего торгового партнера. Вся эта история длилась долее месяца. Я ждал, пока мой товарищ тронется дальше, но он был пока вполне удовлетворен открывшимися перспективами и не спешил. Не спешил и я. Опущу детали моей «дикой» жизни и перейду, пожалуй, к финалу истории. Теперь уже рассказ не займет много времени.

Часто навещая дом той самой любознательной девочки, о которой я говорил вам, и изучив азы местного языка, я начал понимать, что в доме этом царит разлад. Отец и братья собрались выдать эту совсем еще юную девушку замуж за богатого старика, славящегося своим дурным нравом. Я был поражен жестокостью царивших в тех краях обычаев, но не собирался вмешиваться, как ни разрывалось от сочувствия мое сердце. Тем более, я знал уже, что мой товарищ теперь был вполне удовлетворен переговорами и собирался возвращаться в Петербург. У нас уже и железнодорожные билеты были куплены и было все договорено с экипажами. Я сердечно простился с горцами, давшими мне столько впечатлений и идей для будущих холстов. Я был всецело погружен в новые прожекты, мечтал о выставках своих работ, газетных статьях, воспевающих живописца, открывшего зрителю недоступные раньше окраины империи и, как знать, может даже, правительственных наградах. Повторюсь, господа, я был очень молод, неопытен и наивен.

Художник снова замолчал.

– И что же произошло? – не выдержал Иван Никитич, от волнения выпивший уже изрядно и не на шутку переживающий.Он как будто забыл, что художник сидит сейчас перед ним живой и невредимый и, хотя догадывался уже, что за девочка была выведена в рассказе, все же волновался так, словно не знал ее дальнейшей судьбы.